— Я бы никогда не стала вас так порицать, к какой бы женщине вы ни проявили интерес, тогда как вы обращаетесь со мной как с умственно отсталой и отчитываете меня, как мог бы отчитывать отец непутевую дочь. Вы считаете меня слепой? Наивной дурочкой, неспособной принять ни одного решения касательно собственной жизни? Не обращайтесь со мной как с ребенком, Олконбери! Я способна самостоятельно принимать решения, будь то себе во благо или во вред, точно так же, как можете делать это вы. Я лишь прошу вас быть мне другом!
На мгновение он закрыл ладонями лицо.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хорошо. Выбор за вами. Но как ваш… друг… я не могу о вас не заботиться. Если… когда… он вас бросит, я все еще буду вас ждать. Все еще буду вам другом. Помните об этом.
Франческе хотелось плакать. Теперь между ними уже не будет все по-прежнему, как бы ни сложилась ее дальнейшая жизнь, но сказать ему об этом она не смогла, слишком уж было это больно.
— Спасибо, — прошептала она.
Олконбери кивнул, тяжело поднялся и вышел из комнаты, пробормотав что-то на прощание.
Дверь закрылась, и Франческа осталась наедине с разочарованием и этим ужасным вопросом об Эдварде, который занимал все ее мысли.
Глава 20
Эдвард возвращался от Франчески пешком. Он ждал, когда же сойдет на нет радостное чувство, наполнившее его с утра, но, как ни странно, радость, рожденная физическим удовлетворением, не спешила уходить. Возможно, все объяснялось чисто физиологическими причинами. Или то была радость предвкушения новой встречи с Франческой сегодня вечером, предвкушение повторения приятного опыта.
Но отчего-то его не покидало чувство, словно он утратил броню, что Франческа смогла вытащить его из скорлупы во многих смыслах.
Утренний ветерок обдавал лицо свежестью. Вместо того чтобы прибавить шаг, вспомнив обо всей той работе, которая ждала его дома, Эдвард поймал себя на мысли, что шагает, не торопясь, разглядывая проходящих мимо людей. Лондон чрезвычайно разнообразен.
Кого только не встретишь на его улицах — от мальчишек-трубочистов, гордо несущих свой инструмент, до щекастых лоточников, торгующих пирожками прямо с тележки и возвещающих на всю округу охрипшими от крика голосами: «Горячие пирожки! Горячие пирожки с мясом! Девять пенсов штука!»
Эдвард ни разу не видел этой части города, кроме как через окно экипажа. И сейчас его не покидало чувство новизны, словно он видел перед собой иной мир.
Эдвард улыбнулся про себя.
