В моих интересах расстаться по-хорошему: документы на продление вида на жительство подавать, мало ли что ему взбредет в голову! Пойдет и накатает на меня заявление в службу миграции… Какая-нибудь пустая коробка еще осталась? В кабинете в ящиках полно его бумаг.
— Из-под соков можно освободить. Давай помогу.
Оксана отставила швабру, зашла вместе с Катей в небольшую комнату-кладовку, где хранились припасы и разные хозяйственные мелочи.
— Вот это тоже его, — Катя увидела фирменный контейнер БМВ, который выдали Генриху в подарок при покупке нового автомобиля.
— Тяжелый, помоги снять.
Вдвоем они стащили пластиковый контейнер с полки, перенесли в прихожую.
— Камни там, что ли? Заглянула бы. Вдруг внутри что-то твое?
— Нет. Генрих приучил меня свято соблюдать «твое» и «мое». Однажды что-то искала, заглянула в кабинете в его полки, так он неделю возмущался. Так что даже открывать не хочу.
— Ну и зря! «Твое», «мое»… А слово «наше» в его лексиконе присутствовало? И как ты с ним жить собиралась?! Давай я соберу его бумаги в кабинете, а ты еще раз посмотри в гостиной и на кухне, что там осталось из «его»… Удавится, небось, если не обнаружит любимой ложки или вилки, — съязвила Оксана и, освободив коробку от пачек сока, пошла с ней в кабинет.
— Только покажи, где его ящики.
— Моя тумбочка с правой стороны стола. Всё, что слева, — Генриха. С книжными полками та же картина: справа, ближе к окну — мои, — подсказала Катя.
Окинув внимательным взором большой угловой диван, стеллажи, комод, над которым висел телевизор, ничего принадлежащего Генриху она не заметила.
Вся мебель, техника, декор и дизайнерские вещицы остались со времен, когда данный дом служил демонстрационным образцом и клиентам показывали, какой в нем можно создать уют. Разрешив здесь жить, Роберт ничего не вывез.
«Разве что вот это», — заметила она стеклянную рамку с сердечками, в которую была вставлена фотография: улыбающийся Генрих, задумчивая Катя и надутая Марта.
Рамку он подарил ей на День влюбленных, сам же подобрал и вставил фотографию, которая никому, кроме него, не нравилась. На взгляд Кати, были снимки и получше, но Генрих считал, что лучше всего он вышел на этой. Его выбор никто не оспаривал: матери и дочери было все равно.
Вытащив фотографию, Катя разорвала ее на мелкие кусочки, выбросила в пакет с мусором. Рамку решила сложить в коробку с бумагами.
— У меня перед ним обязательств «твое-мое» нет.
