Подвывали и скрипели старые, разношенные уключины, и с пронзительным, гулким треском ломался лёд…
Глава 5
В келье настоятеля юродивый распрямился, гримасу страдания на лице разгладил и вытряхнул из глаз бельма — шлифованные перламутры малых речных раковин с крохотными отверстиями.
И открылись в его очах пронзительные голубые зеницы.
— Что высмотрел, Чудин?
— За одного ручаюсь, отче, — басом промолвил тот. — Плачут по нему берёзы…
— Кто?
— Послух Никитка, бондарь, пришедший с Ростова.
"
"— Да неужто? — усомнился Сергий. — Самолично его принимал, год в чуждых жил, через послушание, правёж прошёл…
— И я давно за ним приглядывал, — согласился Чудин. — На ноготь себя не показывал. А тут весь вылез из змеиной шкуры!
— Что делал?
— Как ты с братией в храме затворился, он лапоточки скинул и пополз, ровно гадюка. По углу да на кровлю, а там к окну барабанному. Затаился и слушал. Знает, стервец, где голоса звучнее, — под сводом…
Настоятель сокрушённо вздохнул:
— Мне почудилось, голуби там, крылами трепещут…
— У сего голубя ни крыл, ни ног, а по стенам ходит.
Гад ползучий, одно слово.
— Чей холоп, как думаешь? Кому служит?
— В скит его да на стряску — сам скажет, — посоветовал оживший и прозревший юродивый. — А так думаю, митрополичий. Верно, святейший знак дал слушать. Знать желает, что говорить станут в обители после его отъезда. Вот он и выказал себя.
— Добро, хоть не ордынский…
— Так и сущи меж двух огней…
— Да тут и третий распалили, скоро макушку запечёт… Ну, добро, Чудин,
— Сергий надел телогрейку поверх рясы.
— Ступай на паперть и зри.
Доверенный инок оттянул веки, наслюнявил и ловко вставил бельма в глаза, взял палку, превратившись в юродивого.
— Третий огонь не худо! — выкрикнул соответственно образу своему. — Особенно на зиму глядючи… Ох, огни по святой Руси! Кругом огни!
По утрам на восходе и впрямь примораживало, так что хрустела под ногами заиндевелая трава.
И глаз на минуту не сомкнув, Сергий отправился на хозяйственный двор, где уже вовсю трудились оставшиеся чуждые и оглашённые. Настоятелю кланялись, не выпуская инструмента, хотя по уставу этого и не требовалось — скорее уважение проявляли. Бондарь Никитка тоже вскочил, поклонился, взирая открыто и честно, без подобострастия. Он тем часом клёпку стругом строгал, зажав её между колен, и чувствовалось, не бывало у рук его подобного ремесла.
