Ордынцам не скажешь, какая нужда гонит в Дикополье, так лучше и вовсе не сталкиваться и ответа не держать. Тут и взъерепенился красный конь, а поскольку отступать не умел, так и вперёд не идёт! Кружит на месте, и ни удила, ни плеть ему нипочём!
—Боишься, так я и пешим пойду! — сказал коню Пересвет. — А ты оставайся один. Мне такой конь не нужен, пусть татары тебя не поймают, так съедят!
Спешился, бросил поводья и идёт сам по себе. Красный потоптался на месте, поржал тоскливо и, видно, набрался храбрости–взвился на дыбы и поскакал следом, только запах отфыркивает.
Догнал и рядом идёт, боком к ражному жмётся, озирается, а тот словно и не замечает, знай шагает и шагает мимо ордынских становищ. Пообвыкся немного жеребец, и, верно, стыдно ему стало за трусость свою. Однажды поутру Пересвет проснулся в чистом поле, а красный припал передним на все четыре, повинился, мол, садись в седло, повезу.
—Ладно, — говорит отрок. — Но таки знай: дрогнешь ещё перед татарином либо перед другой лихой опасностью–брошу и глазом не моргну.
Сел и далее верхом поехал. А жеребец приноровился сначала спасать своей резвостью. Не зря долго ждал седока и силы копил в стойле старца: поначалу позволит себя настигнуть, чтоб низкорослые татарские лошади в хвост задышали, увлечёт за собой, поманит, а потом так наддаст, что только земля летит из–под копыт и стрелы, пущенные во след, не поспевают.
—Вот уже и добро! — только и нахваливает Пересвет.
Чем глубже нёс он ражного отрока в Дикополье, тем плотнее были ордынские становища.
И не только татарская речь слышалась ото всюду, но и литовская, чухонская, мордовская, прежде не знаемая фряжская—Орда силу великую собирала, дабы противостоять Руси. Всякого запаха да речи тут бояться, так уж лучше сразу лечь и умереть. Когда совсем густо встали юрты, шатры и степные вежи, Пересвет на день сам стал править в глубокие балки и ехал только по ночам, когда степь кострами переливалась, ровно звёздное небо.
Однако не раз сотворялся великий переполох, когда во тьме кромешной конь наезжал на спящих ордынцев.
Словно грозовой ветер мчался по ночному Дикополью.
—Красный конь! — вопили. — Кызылелкы! Каваллороссо! А тот от запаха нестерпимого и чуждой речи уже не страх чуял, а удаль: вставал на дыбы, прорывался вперёд, опрокидывая всех, кто был на пути. Тесно стало в широкой степи —не разминуться с супостатом ни днём, ни ночью. Ехал так Пересвет до самого Дона, а как переправился на другой берег, сначала и не внял, что произошло с ордынцами.
