— Вот сразу видно — вотчинник! — с сарказмом похвалил калик, шаркая грязными кирзовыми сапогами по ковровой дорожке. — Всё у него есть: звериные шкуры, камин и даже царские дрова…
Когда он удалился, Вячеслав склонился и целомудренно поцеловал Дарью в лоб.
— Можешь даже подремать… Я скоро!
— Наклонись, — попросила она. — И поцелуй меня.
Ражный узрел её желание. Целовать в губы невесту, в том числе избранную и названую, можно было лишь в момент завершения Пира Радости. Это был древнейший и мудрый обычай, миг воссоединения двух начал, мужского и женского, по преданию, исполина и поленицы, когда они сливались в одно целое.
Это было таинством брачных уз, когда узы или уста впервые смыкались, раз и навсегда.
Он склонился и поцеловал, но коротко, мимолётно, ибо волчица сама высвободила отвердевшие губы.
И в тот же миг взвился нетопырём.
— Ну, всё, иди! — улыбаясь, толкнула в грудь. — Боярин ждать не любит.
Напоминание о боярине вмиг приземлило его.
— Он лишил моего отца судьбы аракса, — проговорил Ражный, ощущая земное притяжение.
— Искалечил руку…
Голос Дарьи вдруг стал низким и каким–то властным, как и мгновение назад — уста.
— Забудь о мести. Помни, ты вернулся из Сирого не для того, чтобы посчитаться с Пересветом.
— Он не имел права перешагивать порог моего родового дома. Чтобы не искушать меня местью.
— Наверное, у боярина есть к тому причины, — жёстко произнесла волчица.
Ответить Ражный не успел: калик принёс охапку дров, с грохотом высыпал возле камина.
— Сейчас погреем невесту! Вотчинник, а топить камин не умеешь.
Ну, кто же в клетку кладёт дрова? В пирамиду составлять надо. Вот так! Это же тебе не русская печь…
И голой рукой стал перестраивать в камине горящие поленья.
Не лицо Дарьи, а его рука в огне почему–то и запечатлелась в сознании, как последний штрих, яркое пятно полотна…
Дядька Воропай нарушил неписаный закон и переступил порог его родового дома. Да ещё вырядился в кожаное оплечье Пересвета! Правда, видно было, достал его вместе с рубахой из дорожной сумки совсем недавно, ибо алам сидел неказисто, не облегал плеч, слегка коробился от долгой лёжки в отцовском сундуке.
Бойцовская рубаха вовсе оказалась мятой, и всё отдавало нафталином.
— Здрав будь, боярин, — сдержанно обронил Ражный и по–хозяйски сел на лавку у стола."
"Пересвет, конечно, рисковал, явившись в вотчину, над которой сгустились опасные тучи пристального внимания властей, или, как ранее говорили, баскачьего призора.
