— Умоляю тебя!
Однако Попова распалилась не на шутку и вновь воскликнула:
— Хрен им, этим мужикам, а не наше тело! Большой и толстый хрен!
И все же весь ее запал канул в небытие в следующую секунду.
Когда она отчетливо услышала голос Каримова. Не у себя в голове, а наяву.
— Попова! — прогромыхал он, возвышаясь у распахнутых дверей своего кабинета. — За языком-то следи! А то ведь не сдержусь — угощу большим и толстым, раз просишь и настаиваешь!
Юлька ощетинилась, зашипев подобно ядовитой кобре:
— Все-таки правду про вас говорят! Вы тот еще козёл!
— Угу! — согласился Каримов, грозно прищурившись.
— Бываю временами!
— Не временами…
— В общем, так! — рявкнул Серп ледяным тоном. — Ну-ка успокоилась! Прекратила истерику! Выдохнула! Взяла себя в руки! И… немедленно вернулась в мой кабинет! Мы еще не все обсудили!
— А вот и…
— ЖИВО, Я СКАЗАЛ!
«Ой, божечки! Что я делаю? Что я делаю?»"
"Она не знала. Не понимала. Просто была не силах противиться ему.
Шмыгнув носом, Юля медленно поплелась в указанном направлении.
Вскоре дверь за ними громко захлопнулась.
В кабинете воцарилась гробовая тишина.
Глава 32
И тотчас же в кабинете воцарилась тишина. Ошеломляющая. Давящая. Звенящая. Такая, от которой закладывает уши. Такая, что громче любого крика. Юля не понимала, откуда в голове взялись подобные ассоциации, но ей действительно казалось, будто Марат сейчас вопит, надрывая связки.
Однако он молчал. Просто… сверлил ее своим тяжеленным взглядом, точно насквозь рентгеном просвечивал. Просто стискивал руки в кулаки и надрывно дышал.
Просто сжимал зубы так сильно, что на скулах плясали желваки. Но не издавал ни звука. Впрочем, этого и не требовалось.
Серп неплохо умел разговаривать глазами. И Юля ужаснулась, увидев в их непроглядной тьме грозовой шторм. Чертов ураган. Он прилагал титанические усилия, чтобы держать в узде свои эмоции. И самого себя. Подтверждая ее догадки, Каримов бросил короткое:
— Сядь!
А после, не дожидаясь от Поповой какой-либо реакции, принялся напряженно вышагивать по своему кабинету.
Раздражение и небывалая злость сквозили в каждом его жесте. В каждом взмахе руки (он то и дело ерошил пятерней свои волосы) и повороте головы. Не желая рисковать, ибо сама еще толком не пришла в себя после недавней истерики, Юля снова подчинилась. Насухо вытерла лицо от слез, втянула воздух полной грудью, медленно добрела до предложенного стула и осторожно присела на его край.
Колени дрожали. Неудивительно — ее всю сейчас прилично лихорадило.
