— Верка — дура малахольная, — говорила баба Зина, — всегда такой была. Мать у нее — ух была женщина, кого хочешь в бараний рог согнет, ни один мужик у нее не задерживался, характер свой она преодолеть не могла. Правда, и было их, мужиков-то, немного, врать не буду… А Верка вроде тихая, в библиотеке работала, а тоже мужиков не было. Уже вроде и тридцатник ей стукнул, а все одна. И тут вдруг появился у нее один такой, все чай ходил пить и цветы носил. Лучше бы пальто ей купил. Или хоть кофту теплую. Ну, переехал он к ним, тихо живут, как мышки, а только через месяц — гляжу я из окна, такси подъехало, этот, Веркин-то, вещички из парадной выносит, и только его и видели! Месяц только продержался, да еще и книжку сберегательную на предъявителя с собой прихватил.
Уж как Веркина мамаша во дворе по этому поводу разорялась, не передать!
Вспомнив красочный рассказ бабы Зины, я добавила еще и про утянутую сберкнижку. Свекровь еще больше выпучила глаза и вдруг начала заваливаться на бок прямо в прихожей. Кирюша испугался, потому что она не орала, что умирает, и не просила вызвать «Скорую».
Похоже, действительно ноги ее не держали. Свекровь улеглась на полу и вдруг начала дергаться. Ее зубы, огромные, как клавиши у рояля, застучали друг о друга. Я малость отошла от злости и слегка встревожилась — а ну как свекровушку и вправду хватит кондрашка? Еще, чего доброго, мамаша отбросит лыжи, а на меня потом скажут…
Поскольку Кирюша бестолково суетился над мамочкой и только заламывал руки, я притащила с кухни ковшик холодной воды и выплеснула свекрови в лицо.
Она чихнула, проморгалась, потом села и слабым голосом сказала, что умирает.
— Ну, все в порядке, — бодро сказала я Кирюше, — можешь дать ей успокоительного и уложить.
Вместо того чтобы поблагодарить, этот паршивец вдруг разъярился и набросился на меня чуть не с кулаками.
— Ты! — выдохнул он. — Все из-за тебя!
— Выгони ее из нашего дома, — сказала свекровь, причем голос ее окреп на глазах, — иначе я не встану. Ой, плохо, сердце колет!
Притвора несчастная! Знала бы — не приводила ее в чувство, пускай бы валялась на полу и стучала зубами.
— Убирайся вон! — заорал этот негодяй, мой муж, теперь уж точно могу сказать, что бывший. — Чуть маму до смерти не довела!
Ой, я вас умоляю! Да эту жабу об асфальт не расшибешь! Я нисколько не преувеличиваю, потому что свекровь начала приподниматься с пола, оперлась на тумбочку и простерла в мою сторону руку.
— Или я, или она! — заговорила она трагическим голосом.
