Маленький неказистый белый цветок, похожий на ромашку, но только с пятью белыми лепестками вокруг желтой мохнатой сердцевинки. Дома у Веры таких цветов не было, в салоне красоты о нем ничего не знали, поэтому, скорее всего, цветок принес с собой убийца. Принес и положил Вере на грудь. От этого веяло какой-то жутью, и у Лаврова свербило, кололось и чесалось то место в груди, в котором в пору его полицейского прошлого обычно сворачивалась клубочком интуиция.
Воровато оглядываясь на Бунина, который равнодушно сидел за соседним столом и делал вид, что совершенно не интересуется лавровскими действиями, он снял фотографию с цветком на телефон, чтобы вечером показать маме.
Мама, знавшая все цветы без исключения хоть в профиль, хоть анфас, сообщила Лаврову, что это цветок лайма.
— Чего? — глупо спросил Лавров. — Это который лимон, что ли?
— Лайм не лимон, — недовольно сказала мама, — ну что ты, Сережа, глупости говоришь.
— А зачем Вере подложили цветок лайма? — спросил Лавров. — Это же не хризантема, не роза, не гвоздика с тюльпаном.
— Сыночек, я не знаю. — Мама пожала плечами и вдруг ласково погладила его по голове. — Но это обязательно выяснится, я думаю. Ты бы не терзал себя по новой. Ничего уже не изменишь. Ты и так давно ее потерял.
Да, в том, что Веры больше нет, не было ничего нового. Вот только теперь ее не было совсем, навсегда, и жалко эту дурынду Лаврову было до комка в горле. Несмотря на то что она ему изменила, а потом и бросила, он знал, что Вера, в сущности, неплохой человек, у которого просто оказалось своеобразное представление о счастье.
За это же не убивают.
Помимо непонятно откуда взявшегося цветка лайма, в деле Веры была еще одна странность. В ее левом ухе отсутствовала сережка. Правое ухо, нежное, розовое, как его помнил Лавров, но мертвенно бледное на фотографии в уголовном деле, украшал крупный гвоздик — голубой топаз, окруженный россыпью мелких бриллиантов. А в левом ухе сережки не было.
Конечно, Вера могла потерять сережку раньше, но ее косметолог утверждала, что в ходе процедуры любовалась изящными и стильными сережками, и их точно было две.
Ни в машине, ни во дворе второй сережки так и не нашли, а значит, с определенной долей вероятности можно было решить, что убийца зачем-то забрал сережку с собой. И от этого факта зуд в грудной клетке Лаврова стал совсем непереносимым.
— Вань, ты хоть что-нибудь понимаешь? — спросил он у Бунина, возвращая ему дело.
