Вот сейчас она не отказалась бы от целой охапки этого самого птицемлечника. Что ей особенно необходимо, так это надежда на будущее. Акация как символ тайной любви. Лиля улыбнулась, любовь Лаврова к ней больше не была для нее тайной. Василек как знак того, что Лиля изящно сложена. Колокольчик как напоминание, что Сергей думает о ней. Много бы она дала, чтобы в эту минуту так оно и было.
От приятных мыслей ее отвлек какой-то посторонний звук. Сначала Лиле показалось, что это снова выпал из своего забытья Широков. Она опять замычала в надежде, что он ее заметит, однако в тот же момент с ужасом поняла, что посторонние звуки доносятся из-за запертой двери сарая.
Там во дворе кто-то был.
Раздался хриплый лай, рычание, нечеловеческий крик, переходящий в вой. Выстрел, за ним второй. Заскулили собаки, и стало тихо. Лиля почувствовала, что у нее на голове волосы от ужаса становятся дыбом. По двору кто-то бежал, причем шаги явно приближались к сараю. Она вжалась в пол, стараясь стать как можно менее заметной. Заскрежетал замок, дверь распахнулась, внутрь хлынул яркий поток дневного света.
И в этом заливающем глаза свете Лиля вдруг увидела Лаврова. Он был похож на Бога, спешащего к ней из яркого облака в конце тоннеля. Лиля зажмурилась от внезапно хлынувших из глаз слез и просто физически почувствовала, как напряжение последних часов отпускает ее. Мужчина, которого она любила, нашел ее и пришел за ней. Она была спасена.
Глава двенадцатая. Портулак — цветок грусти
Иногда влюбляешься благодаря мелочам, порою глупым, и даже тем, которые иногда раздражают.
Ингрид БергманПочему-то сегодня Лаврову в его будке было особенно маетно. День казался текучим и жирным, как подсолнечное масло. «Аннушка уже пролила масло», — подумалось ему, и сразу испортилось настроение. Отчего? Почему? Солнце, заглядывавшее в окна, отдавало жирным блеском, от которого резало глаза, поэтому, когда начался дождь, Лавров даже немного обрадовался. Стало легче дышать, хотя непонятная тревога по — прежнему давила на грудь.
«Грудная жаба у тебя, Лавров».
Тяжело вздохнув, чтобы вогнать побольше воздуха в легкие, он встал из-за стола и тяжелыми шагами начал мерить маленькую будку, в которой чувствовал себя, как в клетке.
— Уволюсь, — решил он. — Завтра же спрошу Ваньку, возьмет он меня обратно в отдел или нет. Просиживать штаны больше сил нет, ей-богу. Как я тут вообще выдержал полтора года, теперь и сам не понимаю.
Словно в ответ на его мысли зазвонил мобильник. Дисплей показал короткое «Бунин».
