Даже в его гареме.
Впрочем, Дина была согласна на то, чтобы стать его запасным аэродромом. Она очень хотела ребенка от него. И он в какой-то момент дрогнул, поддался искушению. В конце концов, разве он не заслужил, чтобы у него был сын? Они вместе строили планы, как он снимет Дине квартиру, при его доходах он вполне мог себе позволить содержать хоть десять любовниц с внебрачными детьми, как будет хотя бы иногда выбираться с ней и их сыном на море, как поведет сына в первый класс.
Нет, не зря на его руке не просматривалась линия счастья.
Об этом ему еще в детстве сказала бабушка, которая, изучив его руку, назвала внука бедовым и с тех пор всегда смотрела жалостливо, как на убогого. Он почти сразу забыл, что у него какие-то не такие руки, и вспомнил в тот день, когда нашел Сашку в ванне с перерезанными венами. Она с утра не пошла на работу, сказавшись больной. Она и выглядела больной, с мутными от внутреннего жара глазами. И он, укрыв ее пледом и оставив литровую пивную кружку наспех сваренного морса, уехал по делам, которых всегда было так много, что все и не переделать.
Он не должен был заезжать днем домой, не успевал между бесконечными встречами, но все-таки заехал, потому что его неотступно грызло беспокойство. Заехал и нашел ее. Сашка была в том пограничном состоянии, когда сознание еще не покинуло тело, но мозг уже не воспринимает реальность. Он вытащил ее из воды, которая успела остыть, Сашка не могла принимать горячую ванну, сердце заходилось, она и сейчас улеглась в прохладную воду, что немного уменьшило кровотечение.
Вытащил, завернул в махровую простыню, которая тут же пропиталась ее кровью. Наложил жгуты, перевязал руки. Вызвал врача, проверенного и надежного, который под местным наркозом наложил несколько швов и согласился никому не рассказывать об увиденном. Если бы Сашку упекли в психушку, она бы этого не пережила. Лёка пережила, она всегда была стойкой, а Сашка бы сломалась совсем, бесповоротно.
— Я знаю, что у тебя Дина, — сказала ему Сашка бесконечно усталым голосом, когда врач ушел, и они наконец-то остались вдвоем.
— Я ходила в институт на нее смотреть. Ты будешь с ней счастлив, ты достоин этого. А я всегда всем только мешаю.
— Ну что ты, — сказал он, морщась от острой боли, с недавнего времени поселившейся за грудиной. — Как ты можешь мне мешать, я тебя люблю.
— Я мешаю тебе быть счастливым. Уже второй раз в жизни мешаю. Меня не будет, и ты станешь свободен.
— Я тебя люблю, — повторил он. — Всю свою жизнь люблю.
