Стеснялся своей материальной от нее зависимости. Заведя мотор, он проследил, как Ветлицкая села в свой маленький ладный автомобильчик и лихо рванула с места, даже не повернув головы в его сторону. Ну и правильно. Так и должно быть.
Лавров поехал домой, мрачный и недовольный собой. Сейчас, запертый в четырех стенах маленькой будки, в которой он был вынужден коротать время до утра, он вдруг четко понял, что показалось ему важным в словах Лили. На телеканале «Город» работало несколько десятков сотрудников, но неведомый преступник отчего-то выбирал своих жертв именно в сюжетах и программах Константина Сколкина.
Кто мог так пристально следить именно за его творчеством? И почему? Ответ на этот вопрос должен был привести к преступнику.
* * *Она не могла так поступить. Броситься с крыши, боже мой, какое малодушие. Она никогда не казалась ему малодушной. Его и привлекло в ней бесстрашие, вызов даже, который читался в ее бездонных серых глазах. Она была похожа на щенка. Грациозного пушистого щенка, не очень уверенно стоящего на ногах, но бесстрашно изучающего неведомый доселе окружающий мир.
Когда-то давно, в прошлой жизни, такой была Сашка. Хрупкой, изящной, но храбро преодолевающей любые преграды. Он полюбил ее именно за это странное, едва возможное сочетание хрупкости и отваги, которое влекло его с такой силой, что становилось невозможно дышать.
Лёка была понятной, прямолинейной и надежной, как скала. Никакой тайны в ней и в помине не было, как и женской манкости, на которую мужчины западают так сильно, что не оторвать.
Вот в Сашке ее было хоть отбавляй, и в Дине тоже. Дина вообще во всем напоминала ему Сашку. Не ту, какой она стала сейчас, съеденная изнутри неизбывным чувством вины перед Лёкой, а ту давнюю Сашку, которую он когда-то полюбил и которую потерял навсегда.
Нет, физически она была. Хрупкая изящная женщина из плоти и крови. Она вместе с ним пила вино и ела мясо — больше всего на свете она любила котлеты по-киевски и еще отбивную из мраморной говядины, чтобы обязательно с кровью.
Она ложилась с ним в постель, но за двадцать лет ни одной искры он так и не смог выжечь из ее совершенного, бесподобно сложенного, словно алебастрового тела."
"Она по-прежнему рисовала, много, жадно, будто пытаясь выплеснуть на бумагу бушевавшее в ней отчаяние. Она читала ему вслух, ездила с ним на охоту, накрывала пледом, когда он болел, и при этом оставалась где-то далеко-далеко, будто и не с ним.
