Он налил рюмку, выпил, не закусывая, налил вторую и тут же третью. А потом схватился руками за голову да так и сидел. Как самый обычный жених, которого бросила невеста. Печаль его была столь велика, что Агата ощущала ее физически, будто лицо жгли пощечинами. Страдал самый обычный мужчина, который хотел жениться по любви, а получил пустое купе с багажом вместо невесты…
Впервые в жизни Агате стало стыдно. Стыдно до слез.
Она вышла из ресторана, стараясь забыть картину горюющего дипломата, и уселась в пролетку. Ничего не оставалось, как ждать, когда его светлость, граф Урсегов, закончит обед.
Но где его дружки? Или ему не успели доложить о смерти другой невесты?
* * *Мадам Капустина женила всех. Кто хочет и не хочет, кто мечтает и боится выходить замуж. Не было случая, чтобы у нее жених сбегал из-под венца или невеста ударилась в бега. Но сейчас, стоя у подъезда дома на Тверской, богато украшенного лепниной, она не знала, чем кончатся смотрины. Как оказалось, Пушкин полон неожиданностей. Нельзя предвидеть, что ему взбредет в голову.
К тому же Феклу Маркеловну беспокоило, что он разнюхал про кассу взаимопомощи.
Нельзя сказать, что касса невест пряталась под глухим покровом тайны. Кому надо, и без того знали. Каждая небогатая мать, у которой дочке исполнилось шесть лет, пять лет, а то три или два годика, получала предложение накопить на приданое. Никто не отказывался. И никто не распускал язык. Дело процветало без лишней огласки. Откуда же Пушкин пронюхал?
Капустина гадала, где совершила промашку, и не могла догадаться.
Что несколько тревожило. Она подумала отказаться от сватовства вовсе, заявив жениху, что ему дали от ворот поворот. Такая слабость бросила бы пятно на ее мундир. Если, конечно, свахи носят мундиры… Чего в Москве не бывает… К тому же мадам Бабанова так захотела видеть именно его в женихах…
Появление Пушкина избавило сваху от трудного выбора. Войдя в мраморную залу, которая оказалась прихожей, Капустина извинилась, что должна обмолвиться с мадам Бабановой парой словечек.
Она отвела Пушкина в малую гостиную и оставила в одиночестве, обещав вскоре вернуться.
Малая гостиная купеческого дома по размерам могла стать жилищем для небольшого семейства. Но простым смертным делать тут было нечего. Вызывающая роскошь и наглое богатство мебели, золоченых обоев, атласных французских штор, итальянского хрусталя люстры, фигурок и ваз мейсенского фарфора кричали, что здесь имеют право жить только те, кто не привык считать деньги.
