Но с петлей на шее она долго не протянет, гортань сдавлена, может задохнуться… Ей нужна помощь…
Пальцы наткнулись на что-то твердое на спине Агаты. Нож спрятан между лопатками.
– Прошу извинить, – прошептал Пушкин и залез рукой ей за шиворот. Рукоятка ускользала. Он вцепился так, что вытянул на кончиках пальцев. И успел поймать подло выскользнувший нож. Рукоятку теперь сжимал накрепко.
Плечо, на котором покоилась Агата, затекло до бесчувствия. Пушкин примерился и стал резать у нее над головой.
Веревка пружинила, виляла, не желая отдавать добычу. Долго играть с ней нельзя. Его силы были на исходе. Не чувствуя ничего, кроме тупой усталости, Пушкин приподнял левое плечо и сумел ухватиться за веревку. Не позволяя петле душить Агату, натянул струной так, что стол зашатался, и ударил ножом, как шашкой.
Раздался мягкий чмокающий звук. Агата повалилась на него. Падая назад, Пушкин успел спрыгнуть и упасть на спину, больно ударившись затылком и плечами.
Агата лежала у него на груди. Он слышал главное: она дышит…
Пушкин бережно переложил ее на пол, разрезал узел, стянувший ей руки, и остался сидеть рядом, так и не выпустив поварской нож. Ему требовалась передышка.
– Вы опять спасли мне жизнь? – раздался тихий голос.
Пушкин обернулся. Огоньки подсвечника играли звездами в ее глазах.
– Пустяки, не о чем говорить, – ответил он, еле дыша.
– Да, спасли… Уже в третий раз…
– Вы ошиблись…
– Закрыли от пули, вынули из ледяной могилы… А я не имею права даже поцеловать вас в благодарность…
– В этом нет необходимости…
– Ну и ладно, – сказала Агата и провалилась в забытье.
Когда опасность миновала, прежде всего оставался долг. Пушкин взял подсвечник и посветил. С пола исчезли купюры, которые бросил сластолюбивый купец, и не нашлось сумочки Агаты. Зато он увидел причину странного звука, который отметил, когда бежал к висящему телу: его ботинок превратил в груду осколков аграф в форме лютика голубого.
Который, по всей вероятности, обронил преступник.
С лестницы доносились стоны портнихи. Медлить нельзя. Сунув нож за брючный ремень и подхватив Агату, легкую и бесчувственную, Пушкин выбрался на улицу.
На свежем воздухе полицейский свисток расстарался во всю мощь. Извозчик проснулся, лошадь вздрогнула, а с ближайших постов прибежали двое городовых. Чиновника полиции узнали, синяка не заметили и отдали честь.
