После этого, естественно, уже наши меня в живых не оставят. Предварительно, конечно, поспрашивают, что я там выболтал на Петровке. И я, конечно же, скажу, что ничего. Но кто мне поверит после ареста Саши? Итак, у меня останется только три пути. Или бросить все и бежать за границу. Но они могут достать и там. Или идти за защитой в милицию или комитет, но где гарантия, что не напорешься среди них на кого-то из своих? Или — петлю, чтобы хоть сохранить то, что есть…».
За окном полыхнул свет фар. Юрий Романович услышал шум подъезжающей машины.
Он взглянул на часы. До отхода поезда оставалось пять с половиной часов.
Машина остановилась около дома. Торопливые шаги — и в комнату вошел Саша.
— Привет! — сказал он с порога. — Не замерз? — Саша посмотрел на опухшую руку в наручнике и продолжал: — Ну что ты дергался? Тебе рука не нужна? Тебя что, не предупреждали?
Юрий Романович оторопел. С одной стороны, увидев Сашу, он воспрял духом. С другой — ему хотелось сказать Саше все нецензурные слова, которые он когда-либо слышал в своей жизни.
«Вот только отстегни наручник, — думал Орлов, — я тебе так заеду! Сука ментовская, фашист, дерьмо!»
— Ладно, не пыхти, профессор, — примирительно сказал Саша. — Пока пыхтеть не перестанешь, я с тебя наручник не сниму. Ты ведь сейчас кидаться на меня станешь, в морду мне будешь цепляться. Ну, не дуйся, не дуйся. Да, я здоровее, конечно. Но если ты меня убьешь — а ты ведь сейчас хочешь меня убить, правда? — то не узнаешь, зачем я тебя сюда позвал. А ты ведь мужик любознательный, и я тебя за это уважаю и, можно сказать, даже люблю.
А уж если выиграю я, то, отбиваясь, случайно могу нанести тебе травмы. Ты — профессор, а не наркоман какой-нибудь подзаборный. Тебе с битой мордой ходить не пристало. Хотя на самом деле, Юрочка, морду набить тебе, конечно, очень бы хотелось. Есть за что. Ну, ладно. Остыл?
Юрий Романович почувствовал, что и в самом деле остыл. По крайней мере желание излить на Сашу свою ярость у него пропало. А Саша уже снимал с него наручник.
— Ты меня прости, Юра, дорогой, за столь изысканный психологический ход, но другим способом я не мог заставить тебя спокойно посидеть и подумать о некоторых очень важных вещах, представляющих для нас с тобой взаимный интерес.
Ты человек занятой, уважаемый, и это очень хорошо и для тебя, и для дела, которое мы делаем. Но у меня сложилось такое впечатление, что ты не до конца осознаешь, что значат для нас те перемены в жизни страны, о которых долдонят тебе каждый день по радио.
