Рядом стоят три корпуса «хрущевок» и желтый кирпичный дом со скульптурами вокруг окон. Там лифт с сеткой, где двери нужно самому закрывать, — наверное, еще в пятидесятых годах строили. Подъезд просторный, чистый, ничем не воняет.
Поднялся на верхний этаж, вышел на чердак, огромный такой чердачище, метров под сто — удивительно, как еще под офис не загребли. Маленькие окошки-форточки с решеткой под потолком, ни одного стекла не осталось. Холодно. Зато воздух свежий и чисто. Какие-то матрацы, ящики, картонные коробки из-под телевизоров, стопки газет.
Мне здесь понравилось, я присел на матрац, перекусил прихваченными сырком и консервой. Смотрел через зарешеченное окошко на улицу, видел окна квартиры, где торчал последние десять дней. Обычные окна, такие же, как и все остальные. Стол на кухне, буфет, сушилка для посуды, рядом висит на гвоздике сковородник с яркой расписной ручкой. Через гардины можно разобрать рисунок обоев в зале: белые нарциссы на зеленом поле. Никогда и не подумаешь, что это «лэст стейшн» для мокрушников.
Что там здорово воняет.
Уходя, столкнулся в вестибюле с красивой девчонкой. Чем-то похожа на длинноволосых «жакетниц»; тонкая такая, глаза светло-серые, скорее даже серебристые, огромные. Хорошие глаза. И лицо хорошее.
В этот день дошел до набережной. Обратно ехал автобусом — совсем страх потерял.
Зато почувствовал себя человеком. А ведь совсем недавно, когда порошки закончились, на стены бросался, было очень трудно.
Дрын постепенно уплощается в памяти, становится двухмерным, картонным.
Про бритву даже вспоминать не хочется, паскудно и страшно — ведь на самом краешке стоял.
Позвонил родителям. Матери дома не было, отец сказал: «Она теперь целые дни с подружками гуляет. Как будто мы с ней местами поменялись». Про меня особенно не расспрашивал, у него свои проблемы. Светка, стерва, натравила на отца Чумаченко, тот приходил с какими-то бритыми подонками, предложил отцу выкупить всю фирму за пятнадцать, тысяч долларов. Отец даже врезать никому не успел — его самого уложили на пол и ноги вытерли об пиджак.
Я сказал, чтобы срочно нашел покупателя из друзей, надо продавать контору за любую цену. Отец не слушает, хорохорится.
Говорит: «Да кто они такие?!»
Во время разговора я дважды менял таксофоны, чтобы не вычислили. Хотя кому я нужен?
Вернулся домой в десять вечера, стал убирать говно. Труба, к счастью, еще держится.
…Сегодня встал в шесть утра — и сразу слинял отсюда. Будто кто-то гонит меня прочь. Страшно. Сам не знаю, чего боюсь.
