И сразу понял свою оплошность — в кромешной тьме жестов никто не увидит. — Это на тебя немцы облаву устроили?
— На меня. Попался я им случайно на глаза в трех кварталах отсюда.
— Что ж ты, мил человек, бродишь по городу в недобрый час?
— Семью свою искал.
— Семью?
Из темноты послышался тяжелый вздох.
— Кони мои испугались бомбежки и понесли кибитку. С тех пор не видел своих близких.
— Кибитку? Ты никак с табора?
— С табора. Цыган.
Немного подумав, священник сказал:
— Ладно, подожди меня здесь. Сейчас в дом пойдем, там все расскажешь…
Нащупав деревянную дверь, он заглянул в сарай.
— Иван, спишь?
— Нет, отец Илларион, собаки разбудили. Что там?
— Облава была — полицаи с немцами по домам ходили. Теперь тихо, ушли все.
— Вот же крысы поганые!
— Как твоя нога?
— Ноет помаленьку. А сам я что-то ослаб. И в жар бросает.
— Ну-ка… — Старик вошел внутрь, нащупал плечо солдата и приложил ладонь к его лбу. — Да, милок, жар у тебя начинается. На-ка, укройся…
Скинув с себя зипун, накрыл им Сермягина.
— Лежи смирно, попробуй уснуть. А я приготовлю лечебный отвар и вернусь…
* * *Опасаясь продолжения облавы, священник зажег лампу не в передней, а в небольших сенцах перед выходом на задний двор. Здесь имелось лишь одно окошко под потолком, глядевшее в густую листву золотого ранета. Слабый свет лампы с улицы заметить было невозможно.
Он усадил цыгана на дальний край скамьи, стоящей вдоль сеней под оконцем. Снял с натянутой бечевки высохшие пучки осиновых и березовых почек.
— Велика ли твоя семья, Яков?
— Жена и две дочки.
Четырех и шести лет.
— Совсем малые… И куда же понесли кони твою кибитку?
— В сторону города. Табор стоял между железной дорогой и лесом.
— Это я помню. Видел я ваше поселение, — кивнул старик, разжигая примус. — Не встречал я твою семью и ничего о ней не слышал. Но ты не отчаивайся — завтра же пройду по улице и осторожно выспрошу соседей. Вдруг кто видел или что-то знает.
— А если вас немцы заметят? — прошептал цыган.
— Что ж с того? Разве новая власть повелела всем сидеть по домам? А как же работа? Как же другие надобности?
— И то верно…
На ближнем краю скамьи мерцал огонек керосиновой лампы, а рядом в большой алюминиевой кружке закипала вода.
Приготовив отвар, отец Илларион встал у двери и посмотрел на Якова. Вид у того был жалкий: перепачканная одежда, босые ноги, взлохмаченные волосы. И обескураженное, потерянное лицо.
Ему было хорошо за тридцать. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, смуглокожий.
