Ему надлежало прибыть в Вязьму, где располагалось руководство тылового обеспечения 16-й армии РККА.
С улицы в кабинет затягивало раскаленный воздух. А вместе с ним залетали звуки, от которых у Пантелеймона холодело в груди. Помимо непрекращавшейся канонады, доносилось урчание моторов и скрип колес проезжавших телег, топот брезентовых солдатских башмаков и причитания женщин, резкие окрики командиров и плач детей. Кто мог, тот спешно покидал город — пешком, на подводах, на автомобилях. Страх и нервозность гражданского населения ощущались уже с июля, когда ожесточенные бои докатились до западной Смоленщины.
А уж к сентябрю под нараставшие раскаты канонады люди и вовсе перестали верить в то, что город выстоит.
Пономаренко промокнул платком быстро вспотевшую шею и отметил за окном некую перемену. Основной поток бежавших от неприятеля солдат и мирных жителей иссяк. Колыхаясь на неровностях старой брусчатки, по пустынной улице медленно катила последняя кибитка, верно принадлежавшая цыганскому табору. Вместо лошадей ее тянули и толкали мужчины в разноцветных рубахах.
Зазвонил телефонный аппарат. Пантелеймон нащупал трубку, поднял ее и сиплым голосом ответил:
— Районный комитет ВКП(б), Пономаренко на проводе.
— Пантелеймон Кондратьевич! — послышался в трубке знакомый голос.
Звонил водитель служебного авто Величко — тридцатилетний нерасторопный мужчина родом из Львова.
— Пантелеймон Кондратьевич, вы меня слышите?!
— Да слышу я тебя! Остынь, — поморщился тот от сильного треска. — Ты где запропастился?
— В гараже! Вы же сами приказали! Сколько брать бензина?
— Заправляй полный бак.
И прихвати несколько дополнительных канистр. Мы должны доехать до Вязьмы. Понял меня?
— Так точно. Чего ж не понять?..
— Ты к себе домой заехал?
— Нет. Сейчас заправлюсь и заеду.
— Поторопись. Я жду…
Пономаренко повесил трубку, сгреб со стола пачку папирос. Потрясая спичечным коробком, он вдруг втянул голову в плечи и машинально присел — в небе послышался нараставший противный свист, знакомый еще с финской войны.
Он не ошибся: в квартале от здания райкома разорвался артиллерийский снаряд. Дружно хлопая крыльями, в небо тотчас взлетели сотни городских птиц.
— Пора ехать. Опять этот увалень задерживается! Вечно он все делает в последний момент!.. — проворчал Пантелеймон, не попадая спичкой по коробку.
Кое-как прикурив, он выпустил в открытое окно клуб дыма."
"На улице стало непривычно тихо: ни автомобилей, ни подвод, ни солдат, ни женщин с детьми и баулами.
