Если бы все было так просто. Если бы можно было исполнить задуманное лишь потому, что сильно хочешь этого!
— Надеюсь, так и будет....
— Конечно!... И самое главное, Наташ — вы теперь вместе! — вздыхает счастливо, — Не передать словами, как я рада за вас!
Я смущаюсь, потому что до конца не верю, что все позади. Всякий раз, когда вспоминаю, как прошел предыдущий год, голова кружится. Страхи, холод и одиночество порой еще приходят в кошмарных снах, но рассеиваются, едва я прижимаюсь к плечу мужа.
— Как Катенька? — спрашиваю, имея в виду ее недавнюю простуду.
Маша тут же меняет тему и погружается в разговоры о детях. Мы болтаем ещё несколько минут, а потом ей звонит муж, и она, попрощавшись, отключается.
Я поднимаюсь и беру Сашеньку на руки. Возбужденно кряхтя, он сразу начинает причмокивать губками и ерзать. Зацеловываю маленькое личико и сжатые кулачки и, устроившись на краю кровати, прикладываю к груди.
— Кушать и спать? — спрашиваю с улыбкой.
Мы уже начали переезжать в квартиру Ромы, и основную часть вещей, в том числе кроватку, люльку и все вещи Саши, уже перенесли сюда.
Теперь по-мужски лаконичный дизайн жилища Березовского разбавлен яркими погремушками и изображениями с упаковок с детскими подгузниками.
— Все?... Наелся?
Сынок, немного подумав, снова берет грудь, сосет её пару минут и, выплюнув, широко зевает.
Вот теперь точно всё.
Укладываю его в кроватку, опускаю жалюзи на окне и, взяв телефон, тихо выхожу из комнаты.
Почти девять. Рома сегодня задерживается.
Остановившись на входе в кухню, набираю его.
— Ром....
— Через минуту буду, — бросает он и отключается.
Озноб нехорошего предчувствия, скользнув по спине, заставляет поежиться. Устал?... Не в духе? Или что-то серьезнее?...
Я не нахожу себе места, пока через две минуты дверь не открывается, и в квартиру не заходит Рома. В его руках связка ключей и согнутый пополам журнал.
— Привет, — здороваюсь, обхватывая себя руками.
Воздух в прихожей становится холодный и колючим, от сгустившегося напряжения в ушах начинает звенеть.
Бросив на комод глянцевое издание, он скидывает обувь и, сунув руки в карманы брюк, придавливает меня тяжелым мрачным взглядом.
— Что случилось? — спрашиваю сипло и киваю на журнал, — Что это?
— А ты сама посмотри.
Ощущение свершившейся катастрофы врезается в грудь острой болью, потому что я по потемневшим глазам Березовского я понимаю, что это нечто, не связанное с фондом или выборами. Это точно личное.
