И казаков загубили – они без нас долго не продержатся.
Он попытался освободить руки, но сыромятный ремень хуже любой цепи – его нельзя порвать.
– Дай я попробую зубами, – шёпотом предложил Таубе, но сверху послышался окрик часового:
– Плетей захотел, кяфир? Стоять молча! Иначе завяжем рты.
Они провели в холодной яме четыре долгих часа. Однажды Лыков крикнул караульному:
– Эй! Мне надо в уборную! Развяжи мне руки!
– Ха! – рассмеялся тот. – Потерпи ещё немного. В аду будет тебе уборная.
Наконец, им спустили лестницу, вытащили наверх и повели обратно к выходу из пещеры. Руки у Лыкова затекли; казалось, в пальцы ему насовали иголок. Пленников поставили к жарко пылающему костру. В огне, малиновая от нагрева, лежала кочерга.
Лемтюжников надел рукавицу, взял кочергу и подошёл к строю пленников.
– Охо-хо… Ты, значит, главный. Таубе. Барон! Не собачий хрен! Знаешь, почему я сорок пять лет назад перешёл к Шамилю? Из-за другого барона. Батальонный был наш командир, Меллер-Закомельский.
Невзлюбил он меня, немчура! Заставил ходить пешком за фронтом полка[131]. Из-за того лишь, что в рот я этой гадине не смотрел! Ты мне за него и ответишь. Как барон за барона, хе-хе! Повесим тебя на твоём же флигель-адъютантском аксельбанте. Так… А ты Ильин. Горцев ненавидишь. Все они звери, по твоему… Вот и попал к зверям! Надеюсь, будешь не в претензии, как почуешь на себе все наши дикие фантазии! Дальше идём. Лыков. Иса сказал – ты больше всех наших перебил.
Вот за то мы с тебя и начнём. Окажем такую честь. Ну? Заявки какие есть? Глаз тебе выжечь, или морду подпалить?
Лыкова стала бить мелкая дрожь, которую он, как ни старался, не мог унять. Положение было безвыходным. Десяток вооружённых до зубов абреков столпились вокруг беззащитных пленников, предвкушая удовольствие увидеть их муки. Среди разбойников выделялся толстый кряжистый мужчина лет пятидесяти, в нарядной жёлтой чухе[132], с дорогим кинжалом, висевшем на поясе с серебряными насечками.
– Давай, гяур, покричи! – сказал он на добротном русском языке. – Малдай из Бахикли любит такие звуки – они ему, как музыка.
– Гази[133], а можно и мне потом пожечь кяфира? – вышел вперёд детина огромного роста, с покатыми могучими плечами и простым наивным лицом. – Никогда ещё не жёг – хочу попробовать.
– Только после сартипа и меня, Ифрит. Но их трое – и на тебя останется!
– Спасибо, Гази.
