Все вокруг, на что устремлялся мой младенческий взор, представлялось душе совершенным в своей красоте и восхитительным: лица родителей и сестры, согбенные фигуры бабушки и дедушки с их шаркающей походкой, кудахтающие и разбегающиеся во все стороны при моем приближении куры всех оттенков, пугающий меня своим воинственным видом и голосом осанистый петух, величавые и степенные и в то же время страшно шипящие гуси, коровы с большими и добрыми глазами и умилительными телятами, а также загадочно прекрасные лошади, от которых я старался держаться подальше, потому что они казались мне ростом почти вровень с крышей нашего дома.
Память запечатлела шум и разноголосицу летнего утра. «Геть, геть, геть!» — это дед выгонял на пастбище быков, пускающих тягучую до земли слюну. «Цып, цып, цып!» — доносился голос бабушки, сыплющей зерно стремглав бегущим к ней курам. Блеяние коз, которых собирал пастух, ржание лошадей и медлительное мычание коров смешивались со звуками далеких паровозных гудков.
— А вот это нашему пострелу! — слышался голос деда, и он совал мне в руки ароматные семена сорванного подсолнечника.
— Да разве это угощение для ребенка, люди добрые? — вмешивалась бабушка.
— Иди, внучек, в дом, попей парного молочка!
Вечером с поля возвращалась мама, усталая, запыленная, и забирала меня домой. Умывая меня на ночь, она, бывало, смеясь, приговаривала:
— У тебя нос как у деда — с горбинкой!
— Мама, а я хочу, чтобы мой нос был как у тебя — уточкой!
Мне доставался легкий подзатыльник:
— Иди спать, умник! Выдумает тоже — «уточкой»!
От ее звонкого хохота у меня теплело в груди и я, счастливый, отправлялся спать.
Помню себя, неуклюже стоящего в зимнем пальтишке с туго завязанным шарфом, в варежках, прикрепленных веревочками к рукавам пальто, рядом с собой — любящего меня дворового пса, постоянно пытающегося лизнуть меня в нос, и ощущаю внутри не телесное, а душевное тепло, обнимающее весь этот удивительный мир.
Вижу калитку, всю заиндевевшую от инея и железную щеколду, о которой мне говорили, что ее ни в коем случае нельзя лизать, потому что примерзнет язык. Потом память вызывает из глубины времени весенние теплые дождики с рябью от ветра в неглубоких лужах, серенький узор вишневых веток, унизанных дождевыми каплями, которые я тайком слизывал, настолько они были вкусными.
