Вслед за ней, недели через две, отошел к Богу наш знакомый Алексей, возлюбивший чтение Псалтири. До последнего дня старичок не оставлял любимую книгу. Сам прибрал свою комнату и койку, предупредив сына:
— Сегодня я умру. Приходите прощаться…
Для родственников это было полной неожиданностью. Но молитвенник спокойно уверял родню, собравшуюся у его постели:
— Как только вода дойдет до сердца, я отойду ко Господу…
Помочь ему никто не мог, фельдшера в эти дни не было на Псху.
Метель замела все дороги.
После полудня праведник скончался, словно уснул. Кончина этих людей произвела на всех верующих большое впечатление, а прихожан в молитвенном доме значительно прибавилось. Царства Небесного вам, светлые души!
По промерзшей за ночь тропе утром я пришел на Псху для совершения панихиды над почившими. Там мы встретились с Александром, который теперь жил при домовой церкви. Абхазский отряд зачислил его в сторожа охранять ящики с боеприпасами.
— Слушай, Саша, ты бы лучше уехал в Москву! Сейчас очень плохая военная обстановка.
Так ты можешь и на фронт попасть! — посоветовал я ему.
— Уеду, батюшка, непременно уеду. Только хочется мне пистолет выменять у абхазов на орехи. Мне за работу должны заплатить орехами. Достану пистолет и уеду…
Я неодобрительно покачал головой. На панихидное угощение Александр пришел пьяненький и безпрестанно просил у всех прощения.
— Ты что это, Сашка, явился на панихиду пьяней вина? — спросил у него кто-то из мужчин.
— Покаяться пришел!
Присутствующие тактично оставили нас наедине.
— Простите меня и вы, батюшка!
— За что тебя простить?
— За то, что пристрастился к вину…
— Бог тебя простит! — с жалостью ответил я. — Только все же тебе лучше уехать в Москву…
Большой радостью стало для меня приобретение старинного Добротолюбия, огромной и увесистой книги на церковнославянском языке в переводе преподобного Паисия (Величковского). Ее мне передала с хутора Ригдза православная семья, долгие годы хранившая книгу как великую ценность, оставленную им прежними монахами, погибшими впоследствии от рук НКВД.
Такую книгу носил когда-то за спиной Странник, как он описывал ее в своих «Откровенных рассказах». Чтение Добротолюбия на церковнославянском языке необыкновенно услаждало душу и сердце. Ее перевод не шел ни в какое сравнение с русским текстом Добротолюбия. Но на возвышенных и созерцательных главах я засел, не в силах одолеть мудреный текст.
