Теперь какая-то банда собирается ехать на Псху отбирать их, полагая, что все эти иконы были украдены в Лавре и сейчас я скрываю их в лесу. С большим трудом, с помощью отца Виссариона, удалось убедить этих людей, что ни серебра, ни золота у меня нет. Есть только фотографии этих дорогих икон, которые молодые парни ошибочно приняли за настоящие иконы.
На Рождество мне снова пришлось отправиться на Псху по глубокому снегу, в котором охотники проложили глубокую тропинку. Когда нога соскальзывала с тропы, то приходилось иногда погружаться в снег по пояс.
На Псху решила пойти и моя соседка, старушка Мария, пользуясь случаем, что меня вызвались проводить Василий Николаевич с сыном. Праздник прошел торжественно и по-деревенски умилительно. На Рождество дети читали рождественские стихи, и слушать их было весьма трогательно. Причастив больных, а также молитвенника Виктора на уединенном хуторе, я зашел причастить Евдокию, маму Василия Шишина.
У нее, в жарко натопленной комнате, сидели несколько верующих женщин.
Старушка не выпускала из рук четки, и лицо ее выглядело теперь совсем по-иному, чем я видел раньше. Оно все светилось тихой духовной радостью.
— Батюшка, спасибо вам! Не знаю, как вас благодарить… Слава Богу и Матери Божией, что молитва как-то сама собой привлеклась в сердце! Читаю и не могу оторваться… — поделилась пожилая молитвенница своим счастьем.
Женщины наперебой подтвердили, что у этой подвижницы молитва почти безпрерывная:
— Как рядом с ней хорошо, батюшка! Вот приходим и сидим возле нее, а она молится!
Я поисповедовал Евдокию, а когда гости вышли, она причастилась с большим умилением.
Одна из женщин, пришедших проведать молитвенницу, попросила, чтобы я поисповедовал и ее. Ссылаясь на то, что в комнате при хозяйке исповедовать неудобно, я предложил выйти на улицу.
— А она все равно ничего не слышит! — заверила меня исповедница.
Я совершенно не заметил, что она большой подушкой накрыла нашу молитвенницу.
Закончив исповедь, я обернулся: бедная старушка лежала под подушкой и, кажется, не дышала.
— У нее же астма! — кинулся я к Евдокии и откинул подушку. — Что же вы не сказали? Вам же дышать нечем…
Та, еле-еле отдышавшись, сказала:
— Простите меня, батюшка, я вам не хотела мешать…
Я вышел от этой удивительной женщины в сильной задумчивости: в несколько месяцев она стяжала такую молитву, к которой я все еще не мог подступиться.
