На полгода у меня исчезло желание пить чай или кофе. Я пил только простую воду. На Решевее меня ожидали различные работы: нужно было прополоть все посадки кукурузы и картофеля, «продергать» от сорняков грядки и заготовить дрова на зиму. Этим я и занимался, живя по заведенному порядку: ночью читал богослужебный круг по книгам и молился, добавляя вместо кафизм Иисусову молитву. В ней я старался, по возможности, пребывать и днем, во время работ.
Недели через две пришел в гости Григорьевич. Вид у него был осунувшийся и озабоченный.
"
"— Кое-что я вам еще не сказал… Видите эту черешню? Вот здесь холмик из камней, заросший фундуком. Он как раз напротив алтаря бывшей монашеской церкви. Перед облавой монахи здесь зарыли церковные вещи. Какие, не знаю, но мне сказали охранять это место. Приходили ко мне люди с побережья, расспрашивали про клад и черешню. Откуда им это известно, не знаю. Я им указал ложное место. Они копали, но ничего не нашли. Так что я вам сказал, а вы как хотите…
— Понятно, Илья Григорьевич, спасибо! А как ваше здоровье?
— Что-то опять поясницу ломит….
Пойду домой. Бывай здоров!
— И вам дай Бог здоровья, Григорьевич.
Через несколько дней, пропалывая мотыгой кусты картофеля, я вздрогнул от неожиданности: кто-то положил мне руку на плечо. Это оказалась Мария, жена Ильи Григорьевича.
— Какой вы рассеянный, батюшка! К вам можно совершенно незаметно подойти. Так в горах жить нельзя.
— Так ничего же не слышно, Мария! Камней в земле столько, что от мотыги грохот стоит… — оправдывался я.
— Ну и что? Вот я когда в огороде работаю, всегда одним глазом по сторонам посматриваю, что вокруг делается. Так и ты…
— Понятно, Мария, спасибо за совет! Что-нибудь случилось?
— Да, батюшка, дела наши неважные… Илья слег! Фельдшер осмотрел его, ничем помочь не смог… Может, вы чем поможете?
— Давайте Илью Григорьевича сегодня пособоруем, а утром причастим!
Сердце мое сжалось от тревоги и жалости к моему другу.
Я собрал все необходимое для елеосвящения и пришел к соседям.
Илья сильно осунулся и стонал.
— Батюшка, кажется, почки схватило… — пожаловался он. — И жизнь не в сладость, и смерть не в радость. Все одно помирать!
После чтения молитв, Евангелия и помазания священным маслом боли утихли, и он заснул. С Марией мы договорились, что я приду утром, чтобы пораньше причастить Илью. Наутро я застал в доме встревоженных сыновей. Они вызвали вертолет и собирались отправить отца в сухумскую больницу.
