Мне постелили в зале, на диване, и в эту ночь я впервые чувствовал себя так спокойно, словно снова попал в родной дом, испытывая благодарность к Богу за то, что он привел меня к таким милым и добрым людям. Огни далекого Гарма светили в окна веранды, река глухо шумела где-то неподалеку, и все говорило о том, что душа моя с радостью приняла новые перемены в жизни. От этого благодатного ощущения, с молитвой на губах, я наконец-то уснул.
Утром заместитель начальника Экспедиции, как он именовался официально, повел меня в свою лабораторию, где работала группа молодых людей, в которых сразу можно было узнать физиков.
Усадив меня за стол, Виталий Иванович положил передо мной лист с текстом, состоящим из списка простейших задач по физике и математике:
— Нужно посмотреть что ты знаешь! Давай, решай! Через полчаса проверю!
Почти все задачи я кое-как решил, но одна мне упорно не давалась.
— Ну, как дела? — войдя в комнату, спросил он меня.
— Одну задачу никак не могу решить! Простите…
— Ну, вот еще, думай! Это же не задача, а так себе, ерунда!
Но как я ни думал, не мог понять суть этой головоломки.
Халтурин терпеливо взялся объяснять мне ход ее решения и вновь ушел. Понимая, что мне не справиться с этой задачей, я поставил в ответ первую пришедшую мне на ум цифру. Виталий Иванович появился снова и спросил:
— Ну, что? Решил? — и, увидев цифру, похвалил:
— Верно, молодец! А как ты ее решил?
— Простите, просто показалось, что ответ должен быть такой…
— Ну, ты даешь! — засмеялся он.
— Сразу видно — филолог. Ладно, будешь лаборантом, а пока живи у меня.
— Спасибо вам большое, если только я вас не стесню… — пробормотал я.
— Глупости! — кинул мой начальник и отвел меня в кабинет, где проявлялась фотопленка с записями землетрясений.
Он познакомил меня с молодыми учеными, славными парнями, которые мне очень понравились, а некоторые из этих аспирантов мне очень помогли в будущем. Спросив у своего шефа и друга разрешения осматривать по выходным дням окрестности Экспедиционной базы, в первый же свободный день я взобрался как можно выше по крутому склону ближайшего кряжа на довольно высокую вершину над долиной Сурхоба, вдыхая горячий воздух с запахами чабреца и полыни.
Вид оттуда был замечательный: предо мной вдаль уходили горные пики, сливавшиеся на лазурном горизонте с вершинами Памира. Слово «Памир» внушало мне какой-то благоговейный трепет, но пока весь тот таинственный край оставался для меня совершенно неведомым.
