Пусть у Стордаля полный дом слуг, даже домоправительница имеется, которой-то, собственно, и положено за припасами следить, но разве моя Абертина позволила бы неизвестным ей поставщикам привозить продукты? Или какую-нибудь Мильку отправила бы за правильными томатами для её фирменного пикантного сальморехо?
Я не сдержала слёз, когда высокая смуглянка нависла бесстрастной скалой над угрюмым мясником в окровавленном фартуке. Бессловесная их перепалка закончилась в пользу Абертины: мясник сплюнул на пол и первым отвёл взгляд.
На прилавок лёг кусок нежнейшей вырезки, а взамен мясник, довольно хмыкнув, забрал уже лежавшие там монеты. Абертина никогда не торговалась, просто всегда давала ту цену, что, по её мнению, продукт стоил. И что самое удивительное – продавцы редко осмеливались спорить. Кухарка могла без слов так красноречиво указать на все изъяны товара, что даже у нечистых на руку торгашей совесть просыпалась.
И, как всегда, в чёрном. Кого она оставила в солнечном Раханди, кого оплакивала – так никому и не рассказала.
– Берти, – позвала я тихо. – Ста ли́сто па́не?
Абертина дёрнулась, как от удара, едва не выронив корзинку. С этой фразой на исковерканном раханском я всегда прибегала к ней на кухню в ожидании пышущей жаром свежей хлебной корочки.
Кухарка, замерев, медленно подняла на меня глаза. По её оливковой коже разливалась серость – будто покойницу увидела.
– Берти, это я, твоя Брисче́та…
Абертина с самого начала так и нарекла меня – Брочетой, «горбушкой» на раханском. Я же быстро переиначила в Брисчету под себя, и даже суровая кухарка, заслышав это в первый раз, не сдержала улыбки.
– О́ртис да Крус, судьбы вершащие, – осенила себя круговым знаком раханка и молча сгребла в свои объятия.
Два месяца следила Красная стража за каждым шагом бывшей прислуги семейства Оркан. Искали пропавшую дочь изменников. На девятой неделе за Абертиной пришли и отвели в мертвецкую следственного бюро. На обглоданное до неузнаваемости рыбами лицо и тело ребёнка та не смотрела.
Не пощадила морская вода и алый бархатный плащик, превратив его в линялую тряпку. И только при виде батистового платочка с инициалами, найденного в кармане, кивнула, подавившись безмолвным криком.
Плащик, проданный за скудный ужин и ночёвку в сарае, не принёс счастья ни хозяйке таверны, ни её дочери. Так что Фьельбрис Оркан уже восемь лет значилась утопшей, а дело семьи Оркан давно было закрыто. Знать бы это раньше…
А знала бы – и что? Ничего бы не изменилось.
