Увидев сына, Генрих Владленович поманил его пальцем, и Давид сделал свои последние десять шагов в жизни.
– Ты вчера не выполнил того, что я тебя сказал! – спокойно произнес Гуревич-старший. – Я сказал, чтобы ты приехал и все тут проверил! – его тон повышался с каждым словом: – А ты, как обычно, просто поговорил с кем-то и поверил во все басни, которые тот тебе наплел.
– Ты можешь сказать, что случилось? – еле сдерживаясь, чтобы не развернуться и не уйти, спросил Давид.
– Два кровельщика вчера ночью напились и упали с шестого этажа.
Осталось от них одно мокрое место, – голос отца звучал холодно и сдержано. – Я все утро это разгребал за тебя.
– За меня? – округлил глаза Давид.
– Да, это твоя вина.
– Что за бред? Я тебе что, начальник стройки, участка? Ты хочешь повесить на меня две смерти, чтобы дальше дергать за ниточки?
Давид уже не сдерживал себя, а кричал на отца:
– Да я лучше сяду, понял? Чем буду дальше с тобой работать!
Ему хотелось его придушить, наброситься и избить, но тут он увидел надвигающуюся тень.
Подъемный кран, который стоял сбоку от здания, из-за резкого перемещения груза чуть накренился, а затем стал падать прямо на них.
Бежать было некуда, они стояли в узком проходе: слева и справа высокие бетонные плиты. Все, что успел сделать Давид – сгруппироваться и прикрыть руками голову.
Очнулся Давид уже в палате. Рядом оказалась медсестра, и та быстро позвала врача.
– Ну молодец, – похлопал по постели, чтобы не трогать больного, доктор, – организм молодой, выдержал.
Поздравляю!
– С чем? – хриплым голосом спросил Давид.
– С днем рождения.
– Долго я был… без сознания?
– Больше месяца.
Давид попытался чуть приподняться, но чувствовал он только руки. Все остальное тело от пояса как будто и не существовало. Резко оторвав от себя капельницу и сняв с носа трубки, он вопросительно посмотрел на доктора, но тот только нахмурился и отвел взгляд.
Давид помнил все. Как на него летел громадный оранжевый башенный кран, как он пытался от него прикрыться.
Помнил искаженное лицо отца.
– Что с моим отцом? – тихо спросил он.
Доктор не пошевелился, продолжая смотреть в пол.
Значит, отец погиб? От этого понимания не было ни радости, ни горечи. Безразличие. Одно большое безразличие.
Давид сделал еще одну попытку подняться на локтях, но тело у него было как огромный мешок картошки.
Он со всей силы ударил себя по бедру, куда легче дотягивалась рука, но ничего не почувствовал.
