А у меня тем временем уже спина затекла, сидеть более-менее ровно с вытянутым вперед хвостом было весьма неудобно, равновесие сохранялось с трудом.
— Простите, вы не могли бы?.. — не выдержала я.
— Дать тебе воды? — спросил купец с любопытством.
— Нет. Мне бы какую-нибудь опору для спины. Не обязательно подушку, можно любой ящик или ненужный мешок, просто чтобы опереться. Простите, вы ведь знаете, я инвалид, у меня не работают ноги, и сидеть вот так мне очень тяжело.
Купец смерил меня нечитаемым взглядом, а затем кивнул своим людям.
Один из стражников-полуорков отошел и вернулся минут через пятнадцать с каким-то мешком. Пахло от него мокрой собакой, а вернее — верблюдом, а внутри будто камни были нагружены — что-то неровное, комковатое и жесткое, но я все равно с явным удовольствием откинулась на него спиной и продолжила ждать, будто это я возлежу на мягкой перине под кондиционером.
— Виноградика не желаете? — осведомился светски купец.
"
"— Нет, благодарю, не голодна, — качнула я головой, потому что не представляла, что эта парочка горилл будет меня кормить с рук. А развяжут — так еще не лучше, увидят во что я веревку превратила, а она тем временем практически на честном слове держится, плечом дерни — порвешь.
— Ну, ничего, подождем, — вздохнул старикашка. Отложил фрукты, вытер руки полотенцем, посидел немного в тишине, но потом все же не выдержал и заговорил: — вы знаете, я очень люблю умных людей.
Да еще и талантливых — люблю вдвойне. А уж если речь об умных женщинах… эх, был бы я молодым…
— В моей стране любящий мужчина приклоняет перед женщиной колено, дарит ей драгоценности и просит разрешения назвать ее своей женой, — заметила я. — Боюсь, что наши традиции слишком сильно отличаются.
Старик вновь рассмеялся, будто отличной шутке, оглядывался на своих слуг, указывал на меня пальцем, бил по ляжкам, что-то бросал отрывисто по-халифатски.
Слуги вежливо хихикали, даже оливковые амаблы заухмылялись. Кажется, тут ржали надо мной, а не вместе со мной, но это было ожидаемо.
Закончив смех на высокой ноте, старик утер слезы рукавом шелкового халата и в него же громко высморкался, вызвав у меня гримасу отвращения. Потом вздохнул и, посерьезнев, заявил:
— Ладно, хватит этих реверансов. Ты подпишешь бумаги, иначе я убью твоего любовника.
