Оглядев свой нехитрый скарб, я встала у окна, с тоской глядя на пустующий двор. Утро выдалось пасмурным — большой глаз Бога-Дракона был словно бы прищурен, а малый так и вовсе скрылся за густыми серыми тучами.
Деймус, добросовестно поддерживая реноме тирана и деспота, строго-настрого запретил мне покидать комнату, опасаясь, видимо, что я если и не решусь на побег, то непременно организую саботажную акцию с листовками и бесплатным шоколадом.
Он разбудил меня на рассвете, провел в комнату, будто я была тяжело больна и не могла передвигаться без его помощи.
Как и накануне, Дей старательно темнил и отказывался отвечать на вопросы. Амадэус, на которого я возлагала большие надежды, и вовсе не появился. Давя тяжелые вздохи, я за глаза клеймила их «предателями», «мерзкими заговорщиками», но втайне надеялась, что мой нерадивый ментор хотя бы перед отъездом придет попрощаться…
Пробил колокол, ознаменовав короткий перерыв между утренними занятиями. Не отходя от окна, я косилась на дверь, ожидая прихода друзей.
Я уже предвкушала рыдания Ниссы, портовую ругань Шенрияра и спокойную грусть Тойи и собиралась принять все это со страдальческим лицом жертвы политических репрессий, сосланной на рудники в Сибирь…
Друзья почему-то не спешили заливать мой порог горючими слезами. В легкой тревоге я принялась мерить шагами комнату. В коридоре за стеной (жилой корпус близко соседствовал с учебным) было непривычно тихо, хотя толпы студентов, радостно вываливающиеся из аудиторий, должны были наделать немало шума.
Метнувшись к окну, я обнаружила, что площадь перед академией по-прежнему пуста. Беспокойство нарастало как снежный ком, и, не выдержав, я вышла из комнаты, прихватив зачем-то тяжеленный фолиант — судя по размеру, «Инквизиторское право».
По коридору гулял прохладный ветерок, где-то хлопали неплотно закрытые ставни.
Я не сделала и пары шагов, когда странное чувство заставило остановиться. Тяжело и часто забилось сердце. Дыхание, ставшее вдруг раскаленным, как угли, обожгло губы. Выпустив из рук книгу, я прижала ладони к вискам — в голове нарастал шум, похожий то на глухие удары колокола, то на отдаленные раскаты грома.
Но вовсе не это заставило меня со стоном опуститься на пол. Волна ужаса, липкого и отчего-то пахнущего хлоркой и гнилью, оплела конечности плотным коконом, жгутами захлестнула грудь, словно живая, высасывая силы и мысли. Мне показалось, что воздух вокруг меня превратился в слизь, забивающую глотку, и я действительно стала задыхаться.
