Он будет молчать, но не вечно. Возможно, именно сейчас вору и готовят путь на волю, пока мы тут сидим и рассуждаем. Сбежит, и ищи-свищи. Тогда икона пропадет навеки.
Трусевич заерзал. Столыпин зыркнул зло и сказал:
– Я прикажу усилить охрану Чайкина. У вас все, Алексей Николаевич?
– Остался последний аргумент.
Премьер напрягся:
– Как полагается, самое убедительное оставили на конец?
– Навроде того, – кивнул Лыков.
– Говорите.
– Казанская полиция выяснила со всей достоверностью пять предыдущих краж Чайкина.
– Сыщик стал загибать пальцы: – В тысяча девятьсот третьем году из мужского Спасского монастыря в Казани были похищены митры и другая церковная утварь. В том же году в Коврове из кладбищенской церкви украдена риза с иконы, а из единоверческого храма в Златоусте – оклады сразу с трех икон. Еще два преступления состоялись в четвертом году. В марте Чайкин украл из Семеновской церкви в Рязани ризу, тоже с иконы Казанской Божьей Матери, стоимостью более двадцати тысяч рублей. А в апреле – жемчужную ризу с образа Знамения Пресвятой Богородицы из монастыря в Ярославле.
– И что с того? – не понял Столыпин. – Он же вор.
– А то, Петр Аркадьевич, что во всех этих случаях Чайкин забирал только ризы. Сами иконы не трогал, оставлял в храме.
Премьер и сыщик некоторое время смотрели друг на друга. Наконец Петр Аркадьевич выдохнул:
– Вот это да… Но почему же следствие не обратило на это внимания?
Лыков пожал плечами:
– Сам удивляюсь. Как будто их кто-то гнал. Быстро осудили, и с глаз долой – из сердца вон.
Никто не задумался, почему опытный забироха впервые нарушил свои привычки.
– Теперь вы меня почти убедили, – нахмурился Столыпин. – Ну, казанцы! Езжайте и попробуйте разговорить Чайкина. Вдруг ему надоело быть самым знаменитым преступником империи? И принимать на свою голову проклятия всех православных христиан… Но сначала аудиенция у императрицы.
Премьер встал, поднялись и его собеседники.
– Итак, Алексей Николаевич, в ваших выводах есть логика, – сказал Столыпин.
– Изложите их Ее Величеству. Наверняка следствием этого станет августейшее поручение. Вы понимаете, на что подписываетесь?
Лыков поймал укоризненный взгляд Трусевича, но его было уже не остановить:
– Понимаю, Петр Аркадьевич. Но ведь я тоже православный. Если имеется хоть один шанс, что реликвия цела – как же мне увильнуть?
– Так сколько времени прошло! – не удержался Максимилиан Иванович. – Какие теперь следы? Раньше надо было чесаться.
