— То давно было и по другому запросу, — сказал неопределенно. — Может быть, так и надо? Там… — показал вверх глазами. — Зачтется.
У меня сердце сжалось в груди до размера молекулы.
— Зачтется? То есть ты теперь о загробной жизни только думаешь? А о… о настоящей? Кто подумает! Всю жизнь на таблетках сидеть. С твоей-то историей это вообще… Риски огромные. Как ты… — воздуха не хватало, было тяжело дышать. — Как тебе не стыдно? Сенька спросил у меня: “Папа с нами навсегда?” А мне что ответить? Ответить, что папка тут органы свои разбазаривает? Свинкий поступок! Эгоистичный… Пока ты тут свою карму заляпанную отмыть пытаешься, мы с сынишкой снова можем остаться одни…
— Да что там будет-то?
— Все! Там может случиться все, что угодно! И если ты… не понимаешь, как сильно мне за тебя страшно и больно, то и не приезжать не стоило! Зачем ты это сделал?! Зачем? Появился, чтобы снова все под удар поставить? — выпалила я и чуть не расплакалась.
Волков сграбастал меня в охапку, оттащил в более укромный угол коридора больницы и вбил в грудь так, что дышать нечем стало, только было слышно, как грохотало его сердца.
Еще он горячий. Очень горячий. Сильный, жесткий такой… Мужик-мужик… Сплошные железные мускулы!
— Что раскричалась-то, клуша? — шепнул в мои волосы, втягивая запах хищно, с рыком. — Повтори-ка еще раз, что ты за меня пережиаешь, а? Повтори!
— Что?
Я с трудом подняла голову, посмотрела в темные глаза — внимательные, горящие безумно.
— Тревожишься? За меня? — уточнил он.
— Да, тревожусь! Боюсь… Переживаю! Доволен? — стукнула его по груди кулаком.
— Доволен?!
— Безумно. И зря ты… Зря ты так расстраиваешсья. Хотя, конечно, не зря, я и не думал, что ты обо мне так печешься. Не привиделось? Вдруг я просто ослышался?
Волков обхватил мои щеки ладонями наклонился.
— Повтори. Мне прямо в рот повтори… — потребовал, коснувшись моих губ своими.
Просто чиркнул мучительно медленно, но его прикосновения будто провели дорожку пламени. Я мигом загорелась, как топливо, к которому поднесли спичку.
— Боюсь. Тревожусь. Скучаю безумно. Это не лечится, — призналась я со слезами.
— Не лечится, — подтвердил Волков, всосав мои губы в свой рот, подержал их, куснув алчно, выпустил. — Только прогрессирует. Знаешь, как я тебя теперь безумно… люблю? После всего… Из-за всего… Это ты во мне горишь постоянно. Понимаешь? Не я горю, а ты будто во мне горишь. И поэтому когда отталкиваешь, не срабатывает. Я знаю, что ты — моя, во мне, и это… Это точно не лечится.
