Я бы сама на него поставила, если бы было что.
Теперь вызывают Китнисс Эвердин, и я, будто во сне, встаю, бреду в центр сцены и пожимаю руку, приветственно протянутую мне Цезарем. У него хватает такта не вытереть ее тут же о свой костюм.
— Итак, Китнисс, Капитолий, должно быть, немало отличается от Дистрикта-12. Что тебя больше всего здесь поразило? — спрашивает Цезарь.
Что… что он говорит? Слова звучат в ушах, но не имеют для меня никакого смысла. Я отчаянно ищу глазами Цинну, наши взгляды встречаются, и я представляю себе, что вопрос произносят его губы: «Что тебя больше всего здесь поразило?» Поразило, поразило… надо назвать что-нибудь приятное.
Что? «Будь честной, — приказываю я себе. — Говори правду».
— Тушеное филе барашка, — выдавливаю я.
Цезарь смеется, и я смутно слышу, что кое-кто в толпе тоже.
— С черносливом? — уточняет Цезарь. Я киваю. — О, я сам уплетаю его за обе щеки. — Он поворачивается боком к зрителям, прикладывает руку к животу и с тревогой спрашивает: — Не заметно? — В ответ раздаются ободряющие возгласы и аплодисменты.
В этом весь Цезарь: всегда найдет способ тебя поддержать.
— Да, Китнисс, — говорит он доверительным тоном, — когда я увидел тебя на церемонии Открытия, у меня буквально остановилось сердце. А что ты подумала, увидев свой костюм?
Цинна поднимает бровь: честно!
— Вы имеете в виду, после того как я перестала бояться, что сгорю заживо?
Взрыв хохота, неподдельного, со стороны зрителей.
— Да, именно, — подтверждает Цезарь.
Кому-кому, а Цинне стоило об этом сказать.
— Подумала, что Цинна замечательный, и это — самый потрясающий костюм из всех, какие я видела. Я просто поверить не могла, что он на мне. И не могу поверить, что сейчас на мне это платье. — Я расправляю юбку. — Вы только посмотрите!
Пока зрители ахают и стонут, Цинна едва заметно показывает пальцем: покружись!
Я делаю один оборот, вызывая еще более бурную реакцию публики.
— О, сделай так еще! — восклицает Цезарь.
Я поднимаю руки вверх и быстро вращаюсь снова и снова, чтобы юбка развевалась, и меня охватывали языки пламени.
Народ безумствует. Остановившись, я хватаюсь за руку Цезаря.
— Не прекращай! — просит он.
— Придется. У меня все плывет перед глазами! — хихикаю я; наверное, первый раз в жизни я веду себя так легкомысленно, опьянев от страха и кружения.
Цезарь обнимает меня рукой:
— Не бойся, я тебя держу. Не позволю тебе последовать по стопам твоего ментора.
