— Ладно, давай потолкуем о чем-нибудь попроще. Представляешь, ты рисковала жизнью ради меня на арене… а я до сих пор не знаю, какой твой любимый цвет.
Мои губы трогает улыбка.
— Зеленый. А твой?
— Оранжевый.
— Да? Как парик у нашей Эффи?
— Нет, более нежный оттенок. Скорее, как закатное небо.
Закат. Перед глазами тут же встает картина: краешек заходящего солнца и небеса в оранжевых разводах. Красиво. Потом вспоминается глазурная лилия на печенье, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассказать о визите президента.
Хеймитч этого не одобрит. Лучше продолжить незатейливую беседу.
— Говорят, будто все без ума от твоих картин, а я ни одной не видела. Жалко.
— Так ведь у меня с собой их целый вагон. — Пит поднимается и подает мне руку. — Идем.
Приятно, что наши пальцы снова переплелись, и причиной тому — не нацеленные камеры, а настоящая дружба. Мы шагаем обратно к поезду.
— Надо задобрить Эффи, — спохватываюсь я.
— Не бойся перестараться, — советует Пит."
"Возвращаемся в вагон-ресторан. Остальные еще обедают.
Я рассыпаюсь в преувеличенных извинениях и, по-моему, здорово перегибаю палку — впрочем, этого еле-еле хватает, чтобы загладить столь ужасную вину, как нарушение этикета. Эффи (надо отдать ей должное) великодушно принимает мои оправдания: дескать, она понимает, какое давление я сейчас испытываю, и вновь начинает распространяться о том, как важно, чтобы каждый из нас неукоснительно следовал расписанию. Речь продолжается ровно пять минут. Думаю, я легко отделалась.
По окончании лекции Пит уводит меня в особый вагон, где хранит полотна.
Не знаю, чего я ожидала. Наверное, увидеть тигровую лилию — как на том печенье, только размером побольше. И разумеется, не угадала. Пит изобразил на картинах Голодные игры.
На некоторых — подробности, понятные лишь тому, кто был с ним на арене. Струйки воды сочатся сквозь трещины в потолке пещеры. Пересохшее русло ручья. Руки Пита роются в земле, выкапывают коренья. Другие картины понятны любому зрителю. Знаменитый Рог изобилия.
Мирта с ее арсеналом ножей под курткой. Белокурый, зеленоглазый переродок, подозрительно похожий на Цепа, кидающийся на нас с жутким оскалом. И еще — я. Всюду я. То высоко забираюсь на дерево. То стираю рубашку в ручье между двух камней. То лежу без сознания в луже крови. А вот такой я, должно быть, казалась ему во время сильной горячки: образ выступает из переливчатого серого тумана, под цвет моих глаз.
— Нравится? — спрашивает Пит.
— Мерзость, — роняю я.
