Попал ли он в девку или нет, это уже не важно – он потом подумает, как обыграть ситуацию, сейчас самое главное – скрыться как можно быстрей! И он бежал изо всех возможных, на которые был способен, и даже не способен, сил – задыхался, спотыкался на каждой упавшей ветке или вздыбленном на тропе корневище, сипели-свистели натужно легкие, но он бежал, бежал…
До спасительной калитки оставалось метров двести, когда на тропе перед ним внезапно, словно из ниоткуда, совершенно неслышно и незаметно возник сосед из дома над озером.
И добродушно, широко улыбаясь, поздоровался:
– Ну, здравствуй, Игнат Афанасьевич, – и поинтересовался так просто, дружески, по-соседски: – Куда-то спешишь?
И от того спокойствия, с которым этот мужик произносил слова, и от этой почти дружеской, располагающей улыбки, не затронувшей глаз, смотревших на него холодным, острым, стальным взглядом, казалось, проникавшим прямо в мозг, Игната пробрал дикий, утробный страх загнанного животного, вдруг осознающего свою конечную, неминуемую гибель в этот миг…
Жуткий, невыносимый, черный страх…
– Уйди!!! – заверещал Игнат, срывая горло, выхватывая пистолет ходившими ходуном руками и направляя его на свою погибель.
А в следующий момент что-то огромное, стремительное, неотвратимое метнулось к нему, на какой-то миг Игнату сделалось невыносимо больно, и спасительная тьма накрыла его, вырывая из этого мира.
Анюте было страшновато. Совсем не так, как в момент, когда она осознала, что в нее стреляли, и даже не так, когда бабахнуло-громыхнуло за спиной, поменьше, и не столько за себя, сидевшую тут за камнем под деревом, прижимающую полотенце к порезу, старающуюся остановить сочившуюся кровь, а в гораздо большей степени за Северова, отправившегося геройствовать.
За себя ей было как-то не так уж и страшно, беспокойно разве что, когда она представляла, что надо делать, если он не вернется. Идти его спасать-выручать? А как понять, сколько надо ждать и когда уже пора спасать и выручать?
Анна вдруг вспомнила фразу женщины-психолога из телепередачи какой-то, утверждавшей, что «беспричинное беспокойство – первичный признак старости».
Ей тогда еще подумалось: как определить, тридцать восемь лет – это уже начинающаяся старость, потому как себя она на этом «беспричинном» иногда ловила со всей очевидностью, или еще можно пожить молодой, с редкими приступами этого самого неправильного беспокойства.
