— Лейтенант-юниор Дюпресси был молод, но дело знал и отличался служебным рвением. — Основной диапазон: коммодор Врба ведет переговоры с базой; второй и третий: пересылаются приказы, инструкции и личные письма для гарнизона и поселенцев. Судя по информации с базы, тут все спокойно. Желаете послушать?
— Нет. На Шипке все спокойно, и слава богу, — пробормотал Коркоран на русском. Затем взглянул на таймер внизу командирской консоли и добавил: — Лейтенант-коммандер Праа, я принимаю вахту. Ба Линь, сменишь Сантини, Дюпресси, останешься на связи.
Всем остальным отдыхать. По полетному реестру мы проведем здесь сорок два часа.
— Без высадки, сэр? — раздался хрипловатый голос кибернетика Линдера.
— Без, Сигурд. Гулять будешь на Гондване.
Из коммуникатора донесся тяжелый вздох.
— Жаль! Я не бывал на Ваале.
— Не жалей, дружок, — сказал Туманов, поднимаясь. — Здесь не твоя Швеция с соснами и дубами, здесь три хворостины в песке растут, и те забором огорожены, чтобы не помять случайно.
Это было правдой.
Не одно столетие пройдет, пока пустыни Ваала оденутся зеленью.
* * *Лежа на койке в маленькой капитанской каюте, Пол Коркоран спал и видел сны. Начинались они хорошо: будто бы едут они с Верой и девочками в Слободу, в смоленскую Швейцарию, где среди скал и соснового бора синеют озера с хрустальной водой, где на песчаных пляжах резвится народ и где на каждой тропинке по три автомата с пивом, пирожными и прохладительным. Была у них такая поездка, была, лет пять назад, когда ему присвоили чин коммандера и отпуск дали тридцать суток после полета на Астарту… Девчонки, Наденька и Любаша, обе на заднем сиденье глайдера в длину помещались: Наде четыре стукнуло, а Любочке — три… Едут они по дороге меж елок и сосен, но на дорогу Коркоран не смотрит, а глядит то в Верины васильковые глаза, то оборачивается на малышек, любуется на их проказливые рожицы, и на душе у него так ясно и спокойно, так хорошо, и никакие мрачные мысли его не тревожат.
Ни о дяде Павле, который хоть бодрится, но здоровьем плох, ни о машине сопровождения, что тащится за ними следом, ни даже о собственной проклятой крови и проклятых своих талантах, ибо у Веры что на уме, то на лице: улыбка и радость.
Ничего другого не прочтешь… И сам он радуется. Пусть не совсем человек, не совсем землянин, а радоваться ведь не запретишь! Тем более что самое важное и дорогое с ним — Вера, Надежда и Любовь!
Внезапно сон с маленькой буквы прервался и начался другой, с заглавной.
