Я рада, что он слишком зол, чтобы оценить это. В его глазах, помимо прочего, вспыхивает упрямство.
Он идет ко мне, упирается руками в столешницу, нависает надо мной. И оценивает. Мое молчание, поднятый на него взгляд, мое гребаное молчание, как будто я набрала в рот воды!
Я не знаю, зачем он вернулся. Зачем?!
Дан не тянет, резко говорит:
— Камыш опять звал меня отдохнуть в “Бору”. Отдаст мне ской коттедж на сколько нужно. Поедем? Переночуем, завтра вернемся.
Теперь ко всем моим чокнутым реакциям добавляется сквозняк в животе.
Я смотрю на Осадчего, скомкав в кулаке край своей футболки.
Камыш — это его друг, у него база отдыха на берегу реки. Коттеджи для глэминга. И мы не были там, потому что самозабвенное единение с природой — это не мое! Осадчий хотел, ему было интересно попробовать, а я упиралась, а сейчас…
Мысль о том, чтобы отправиться туда, где до тебя не дотянутся даже сигналы телефонной сети, кажется мне не тошнотворной, а идеальной! Осадчий отказывается от семейного праздника.
От дня рождения своего брата.
От обещания, данного матери. От запланированного еще неделю назад дня.
Я думаю не об этом, а о том, какие мощные эти молнии в его глазах.
Они из меня выбивают воздух.
Сегодня мой парень зол по настоящему, а я… мои кости разом размякли!
Я не думаю даже о том, что сейчас утираю нос не только Платону, а всей семье Осадчих…
Я думаю о том, что хочу…
Обведя языком губы, я произношу:
— Да…
Мое “да” дрожащее. Меня, черт возьми, колотит.
Данияр не касается меня.
— Тогда одевайся, — велит он, отстраняясь. — Я пойду, позвоню Камышу.
Я двигаюсь быстро: надеваю то самое платье, которое приготовила для этого дня. Нахожу в шкафу, в ящике, где храню всякие свои вещи, купальник. Он лежит здесь просто на всякий случай. На такой, как сейчас.
Зажав трубку между плечом и ухом, Данияр переворачивает ящик с собственной одеждой. Не церемонясь.
Мы встречаемся глазами.
Осадчий не собирается быть миротворцем, он заведен, каким бывает очень редко. Возможно, я видела его таким всего пару раз в жизни, и не я была тому причиной.
Но это не я заставила его вернуться!
Быть послушной я вообще не умею, так что мое молчание, когда садимся в машину, — не означает, что я поджала хвост. Оно — наше с Даном столкновение, оно звенит, приукрашенное звуками радио в колонках.
Мы несемся по еще полупустым улицам, опустив стекла. Вырываемся за город, где Осадчий прибавляет скорости. И где-то в этой скоростной петле я сдаюсь окончательно.
