Уже тогда я любила, а вот напиток Лэйтона не поменял цвет, так и остался синим.
Ангелина сидит ко мне ближе.
– Спасибо, – с вежливой улыбкой осторожно берёт двумя пальчиками хрупкое печенье.
Я быстро опускаю глаза в её чашку.
Синий! Её верис синий! Любовью и страстью тут и не пахнет.
В ушах шумит. Очень медленно я оборачиваюсь к Лэйтону.
– Я не хочу, – качает головой тот, бросив быстрый взгляд на печенье, затем отпивает из чашки, не глядя.
Он держит фарфор возле губ, и я не могу заглянуть внутрь.
Возвращаю вазочку с печеньем на место.
Нервно вздыхаю. Сердце колотится в груди тук-тук, тук-тук.
Давно я так не волновалась. Сейчас всё решится. Станет понятным. Надо только успеть увидеть, пока он не допил.
– Это единственный вариант, который я могу предложить тебе, – сухо сообщает супруг своей бывшей, складывая листы пергамента аккуратной стопочкой и убирая их в чёрную кожаную папку. – Когда документы будут готовы, я сообщу.
Ангелина оскорблённо молчит, явно недовольная услышанным. Я медленно встаю.
Каждый шаг мне даётся с трудом. Ноги будто свинцом налиты.
Обхожу стол. Кладу руку на спинку кресла, в котором сидит Лэйтон.
Он оборачивается, бросает на меня быстрый взгляд снизу вверх, находит мою руку и быстро касается её губами. Невинная ласка, способная легко обмануть, пустить пыль в глаза. И я готова была обманываться. Раньше, но не теперь.
– Увидимся за ужином, дорогая, – он поднимается, кивает мне и Ангелине и идёт к выходу из комнаты.
А я, наконец-то, могу беспрепятственно заглянуть в его чашку.
Я должна увидеть своими глазами. Я должна знать, что у него на душе.
Я должна знать, какого цвета его верис потому что только он расскажет правду о его чувствах к бывшей, которая снова свободна.
Я так жажду этой правды! И я её получаю.
Хватаюсь руками за спинку кресла, чтобы не упасть. Впиваюсь ногтями в позолоту так сильно, что рискую её поцарапать.
– Я… пожалуй, пойду, – шепчу сбивчиво и разворачиваюсь.
Ангелина что-то говорит, но я не слышу. Выбегаю прочь из комнаты и иду быстрым шагом, не разбирая дороги.
Ноги сами несут меня прочь, прочь. Как можно дальше от всех.
Забиться в дальний угол, чтобы никого не видеть, потому что сердце прямо сейчас разлетается вдребезги, грудь рвёт в клочья. Кажется, что это невозможно – вынести такую боль и не сойти с ума."
"Толкаю знакомую дверь, тут же закрываю её за собой, прислоняясь к ней спиной. Оказываясь в спасительном одиночестве, и только после этого прячу лицо в ладонях и плачу навзрыд.
