Они выглядят невероятно довольными и счастливыми. Я откашливаюсь и запиваю сухой кашель стаканом воды. Маме — сорок три, Леониду и того больше — скоро исполнится сорок семь.
— А не боишься, ма?
Она вспыхивает и опускает глаза:
— Конечно, я…
— Конечно, есть риск. Беременность и роды в зрелом возрасте — непростая задача. Но я со своей стороны собираюсь предложить все усилия, чтобы беременность протекала как можно спокойнее, — подхватывает Леонид Павлович.
— Протекала? То есть уже?
— Да, Ром. Я же ездила с тобой в больницу на днях…
Я наполняю бокал водой и осушаю его залпом.
— А не боишься, что ребёнок родится с отклонениями, а? Как у Андрюши, например?
Лицо мамы сначала бледнеет, но потом начинает покрываться пунцовыми пятнами — верный признак того, что вот-вот расплачется. Чувствую себя последним скотом на всём земном шаре, но кто-то же должен это сказать, разве нет? Или она думала, что за день до пятой годовщины смерти младшего брата я не вспомню о нём?
— Олечка, всё хорошо. Не расстраивайся.
Сейчас можно уже на ранних стадиях выявить отклонения, — хлопочет вокруг мамы Леонид Павлович.
Он наливает воды и обмахивает её лицо, пока мама, судорожно схватив салфетку, начинает быстро-быстро складывать её во что-то большее, чем сложённый вчетверо квадрат. Я сижу, пригвождённый к месту. Именно я должен сейчас носиться вокруг мамы, а не этот больничный хлыщ. Именно я был с ней все эти годы. С пятнадцати лет, когда мы тащили вдвоём нашу семью и Андрюшу, больного ДЦП и с кучей других проблем.
Было много… всего. Кадры проносятся перед глазами. Но именно я сейчас сижу неподвижно и спрашиваю неожиданно резко для себя:
Выявить отклонения — да, конечно. А потом что? Если они обнаружатся? Аборт?
— Мы в любом случае сохраним ребёнка, — твёрдо отвечает Леонид Павлович и забирает у мамы из рук замысловатое оригами.
Она тянется следом за следующей салфеткой и складывает, складывает, складывает, подгибает уголки, переворачивает, крутит в руках. У неё именно такой способ уйти от горькой реальности.
Когда умер Андрюша, она ушла в себя. Мама только и делала, что складывала оригами, заставляя белоснежными фигурками все поверхности: полки, столы, стулья, потом перебиралась на пол и выставляла их там ровными рядами. Мне приходилось вырывать у неё из рук эту ненавистную белую бумагу и заставлять поесть хотя бы немного. Белые цветы, белые животные, белые фигурки кораблей и автомобилей… Белым была устлана вся квартира. Белым могильным саваном.
