Правду ей на следующий день сказал доктор:
— Ваши травмы очень серьезны. Вы упали на левый бок, переломав кости руки и ноги. Кости, конечно, срастутся, но я боюсь, как бы не начался сепсис. Будьте готовы к тому, что вам придется еще очень долго пробыть в больнице. Что касается вашего лица… то оно несколько изменится. Но не бойтесь, в наши дни пластическая хирургия творит чудеса…
Он остановился, ожидая, какой будет реакция, но Мара молчала, и он продолжил:
— Вы сильная, здоровая молодая женщина. С помощью трости вы, безусловно, сможете ходить.
Со временем — при условии правильного лечения — вы станете почти такой же, как и прежде. Вы не будете выглядеть калекой. Но я должен сказать вам прямо: нет никакой надежды на то, что вы сможете продолжать работать в цирке. Я говорю это вам откровенно потому, что вы мне кажетесь человеком, для которого горькая правда лучше, чем сладкая ложь. Ведь так?
С Марой не случилось истерики, она не расплакалась, но и на этот вопрос она не ответила.
Она лежала неподвижно, точно мертвая, углубившись в свои мрачные мысли. Ее отчаяние было столь велико, что она уже начала сожалеть, что Лобо спас ей жизнь.
Ночью, долгой ночью, когда она лежала одна в темной палате, ей стало казаться, что она умерла и попала в ад.
Никогда больше она не выйдет на арену, никогда не услышит аплодисменты зрителей, никогда не пошлет им с плеча Лобо воздушный поцелуй… ни один журналист не придет к ней больше за интервью… Вновь стать никем — да, это и впрямь значило попасть в ад.
И все же самое ужасное то, что она разрушила жизнь собственной дочери: теперь Викки придется провести детство, а может быть, и всю жизнь в нищете. Как могла она в свое время так легко лишить Викки того, что принадлежит ей по праву?
А что, если доктор ошибся? Что, если травмы все же не настолько опасны, а лицо ее не так уж сильно пострадало? Она многое переборола в жизни, переборет и это…
Но через три дня, когда с ее лица сняли бинты, Мара поняла, что, к несчастью, врачи оказались правы.
Из зеркала на нее смотрело… нет, вовсе не уродливое, но совершенно чужое лицо. А шрам, слишком глубокий, чтобы когда-либо зажить, пересекал его от лба до подбородка. «Нет, это не я!» — с ужасом подумала Мара.
Пришел доктор, вновь завел с ней разговор о пластической хирургии, о том, какие чудеса может совершать медицина, о замечательной операции, сделанной Фанни Хурст, о которой писали в газетах.
