По потолку ящика двигалась железная рука со щупальцами на пружине, ею нужно было управлять. Щупальца хватали приз и тащили к желобу, по которому приз вываливался наружу. С Димкиной точки зрения, ничего выудить оттуда было нельзя.
— Вот, — с восторгом выдохнул Вася, — вот она, видишь? — Он оглянулся на Димку, глаза у него блестели. — Розовая! Ну, обезьяна! Ты что, не понимаешь?
— Давай, — сказал Димка и скинул на пол рюкзак, — тащи.
Железная рука конвульсивно дернулась, дрогнула, поползла по потолку.
— Посмотри с той стороны, можно хватать? — велел мальчишка.
Димка посмотрел.
— Ну что?
— Ну, попробуй.
Рука стала снижаться, щупальца сошлись, захватили вожделенную обезьяну, проволокли немного и выронили, как будто разжались старческие пальцы.
— Опять, — помолчав, произнес Вася очень бодро, — пошли.
У американского профессора Дмитрия Волкова не было своих детей. Он даже приблизительно не знал, как с ними следует обращаться. Этот — с худой шеей и бодрым голосом — был чужой ребенок.
Сын задиристой докторицы, которая называла его то скотоводом, то ковбоем и дотрагивалась до его головы неласковыми холодными руками. Но с той секунды, когда мальчишка сказал «пошли» и потянул его за рукав, стараясь не смотреть на розовую обезьяну в стеклянном ящике, профессор Волков почему-то решил, что он его ребенок."
"Это невозможно было объяснить, это не поддавалось никаким разумным оценкам, это никак не было связано с головой — холодными, трезвыми, логическими мыслями. Профессор Волков даже не знал, хороший это ребенок или плохой, понятия не имел о том, какой у него, к примеру, характер или что он любит, а чего не любит.
Профессор никогда особенно не мечтал о детях и не чувствовал в себе непреодолимого желания стать отцом, но в эту секунду какого-то дьявольского прозрения он увидел совершенно ясно, как будто мелькали картинки в волшебном фонаре, — вот мальчишка учится кататься на лыжах и ломает ногу, на чьем-то дне рождения валится в бассейн, и профессор выговаривает ему за это, потом он сдает на права и в первый раз везет родителей кататься по городу, потом они спорят, Йелль или Гарвард, и он говорит сердито: «Папа, ты всегда считаешь, что ты один прав!», потом фотография — они вдвоем, обнявшись, под какой-то секвойей.
Димка взялся за лоб.
Картинки исчезли, но знание осталось.
…И что теперь делать?..
— Попробуй еще, — предложил он, — может, будет лучше.
— Жалко пятерку, — пробормотал Вася, но монетку взял.
