Он уже готов был ответить, когда у него за спиной раздался голос:
– А этот что здесь делает?
Вопрос был задан воинственным тоном. Сервас оглянулся. У входа стоял Шариф Сарр в трусах. Мартен заметил, что парень, видимо, много и упорно тренировался: мускулистое тело, подтянутый, в кубиках, живот, выпуклые грудные мышцы.
– Успокойся, Шариф, – сказала мать. – Майор пришел, чтобы сказать нам, что скоро арестует виновных и что Муса был не виноват…
– Скажи ему, чтобы убирался отсюда.
Голос его звучал все так же воинственно.
– Вы, полицейские ублюдки, все вы одинаковы, – выкрикнул Шариф. – Все вы расисты, убийцы и наци! Убирайтесь отсюда! Вам в моем доме делать нечего! Вы крупно рискуете, явившись сюда: вам что, неизвестно, что здесь готовится?
– Шариф, – оборвала его мать, – это и мой дом тоже. Это я пригласила майора войти. И я не желаю здесь слышать таких слов!
– Я уже ухожу, мадам Сарр, – сказал Сервас. – Спасибо за кофе.
И он легким шагом отправился к машине. Может быть, сегодня ночью мать Мусы будет спать немного спокойнее.
Может быть… Но сына ей это не вернет… Садясь за руль, он ощутил, как адреналин растекается по венам.
Настало время встретиться с врагом лицом к лицу.
50
В 9:30 Эстер Копельман проснулась в своем кресле. Что-то проворчала. Рыгнула. Голова раскалывалась от мигрени, виски были зажаты, словно в тисках, во рту стоял запах испорченной еды.
Как только она пошевелилась, у нее сразу возникло ощущение, что какой-то психованный иглотерапевт всадил ей во все тело тысячи иголок.
Накануне вечером она уснула перед телевизором, который автоматически выключился как раз в тот момент, когда Дональд Трамп заявил, что, если он потеряет свой электорат, это будет означать, что противоположный лагерь жульничает.
Перед этим она уговорила полбутылки «Джек Дэниелс Олд № 7» и выкурила целую пачку сигарет. В пепельнице громоздилась груда окурков, а вся комната пропахла табачным дымом.
Журналистка встала, подошла к окну и распахнула его настежь, чтобы проветрить комнату.
Откуда-то из глубины двора сквозь открытое окно доносилась песня, и кто-то, гремя посудой, отчаянно фальшиво ей подпевал.
Щурясь от утреннего света, она вспоминала, как, засыпая, на все лады повторяла в уме слово «правосудие», и у нее возникло знакомое ощущение, что она совсем близко от передовой. Это слово неожиданно вызвало в памяти статью, которую она написала еще в прошедшие годы, но слабеющая память не позволила вспомнить, какую именно.
