Не успеваю отодвинуться, Саша поворачивает голову. Между нашими лицами жалкие сантиметры, а он смотрит так, что сходу пьянит. По моему напряженному телу струится огонь. И сейчас он странным образом помогает расслабиться. Я никогда не напивалась всерьез, но в эту минуту ощущаю, как мне кажется, именно тот приятный кураж, что способен вызывать хмель.
Боже… Надеюсь, этот взгляд Георгиева – не часть того спектакля, что мы с ним сегодня играем.
– Что-то из Армстронга, – отвечает так же тихо. Дернув бровями, кривится и красноречиво закатывает глаза.
– Это любимый исполнитель мамы.
Позволяю себе достать телефон, чтобы вписать в поисковик фамилию музыканта.
– Хм-м… – невольно усмехаюсь, реагируя на высветившуюся на экране информацию. Вновь подавшись к Саше, таки касаюсь губами его уха. Прикрываю веки, когда по телу летят молнии. Замираю, прочищаю горло и, наконец, взволнованным шепотом чащу: – А твоя мама в курсе, что Армстронг – выходец из беднейшего негритянского района?
Не скрываю лукавства. Оно буквально сочится в моем голосе.
И когда я отстраняюсь, происходит неожиданное – Саша мне улыбается.
Господи… Ему смешно, как и мне. По-настоящему смешно. И это в одно мгновение сближает нас крепче любых других слов.
– Уверен, что в курсе. Но никогда в этом никому не признается.
Я воспаряю духом. Смеюсь свободнее. Он – тоже. Кроме того, его темный взгляд то и дело задерживается на моих губах. Гормональный хмель в крови от этого становится еще крепче.
Чувствую, что краснею. Моя кожа пылает вовсю. Это и бурлящее волнение, и смущение, и еще что-то более интимное… То, чему я пока не знаю названия.
Понимаю лишь, что ощущения мне очень приятны. Настолько, что хочется продлевать и усиливать.
– София, – разрезает пространство ледяной голос Людмилы Владимировны. И мне приходится разорвать дурманящий меня зрительный контакт. Не то чтобы я считаю себя обязанной реагировать на эту женщину. Скорее машинально это делаю. – Александр сказал, вы планируете остаться в нашем доме на ночь. Мы с Игнатием Алексеевичем не можем не выразить свое неодобрение.
Для нас подобное недопустимо.
У меня просто отвисает челюсть.
На ночь? Александр сказал? Неодобрение? Недопустимо?
Трудно понять, что из этого набора поражает сильнее.
– Не волнуйся, мама. Планы изменились. Мы будем в моей квартире, – отражает Саша столь же холодным и жестким тоном. – Собственно, уже едем, – едва взглянув на меня, поднимается. Я без дополнительных указаний следом вскакиваю. Не оставаться же тут без него.
