И голосом, будто у нее скрепы внутри, выписывает разрешение, которого я не собирался дожидаться: – Пусть возвращается.
С чего вдруг такая милость, я даже не пытаюсь понять. Мне откровенно похуй. Я рвусь в Одессу как одержимый. В аэропорту, когда выясняю, что рейса в родной город сегодня нет, в лепешку расшибаюсь, чтобы успеть на Кишинев.
Четыре часа в эконом-классе. И еще три – на не самом фешенебельном трансфере через границу Молдова-Украина. Я, сука, сам от себя в ахере.
Никому не сообщаю, что вернулся. Даже Шатохину.
Заезжаю домой, чтобы сбросить груз в виде багажа, принять душ и прибарахлиться. С Миконоса же как первомайский дятел летел: в шортах и в сланцах. Никогда такого со мной не было, клянусь. Хорошо, что никто из своих не засек. Собственно, поэтому и не просил Тоху встретить.
Пока еду к Богдановой, выдумываю сотни разных оправданий своему поведению. Но никак не хочу признавать истину.
Всего десять дней ее не видел.
Блядь… Целых десять дней!
Как же я хочу ее поцеловать! Сука, это совершенно точно клиника.
Без вариантов.
Вот не надо было пробовать. Не надо было ее целовать! Если бы не вкусил этот сладкий яд, переборол бы все. Определенно бы справился.
А теперь что?!
Столько всего в мыслях накручиваю, а когда, наконец, добираюсь до конечного пункта назначения, все здравое из башни на хрен выносит. Опасаясь, что Богданова не выйдет, звонить не берусь. Да и нет у меня сейчас никакого терпения, чтобы сидеть и слушать гудки.
В подъезд проскакиваю следом за смутно знакомой преподшей.
Она еще, не рассмотрев меня, взвизгивает, будто я маньяк какой-то. По роже – а верняк, по взгляду – похож стопудово. Но милфа умудряется оценить все, что ниже, и, видимо, решает, что я все же слишком крут, чтобы гоняться по подъездам за телками.
Блядь, хорошо все-таки, что я со сланцев успел выпрыгнуть.
– Добрый вечер, – выдает преподаватель приглушенно, не переставая жаться к стенке.
На миг откатываю к своему обычному надменному выражению лица, чтобы дать ей понимание: даже если она вдруг не против, ебаться здесь – ниже моего достоинства.
– Добрый вечер, – давлю мрачно. – Я к Богдановой.
– Четвертый этаж…
– Знаю.
Уронив свое долбанутое достоинство обратно, стремительно взлетаю наверх.
Протарабанив кулаком в дверь, с опозданием соображаю, что надо было, наверное, хотя бы веник какой-то прихватить. Явился без ничего, получается.
Сука… Ослина.
Теперь как? Наглостью, что ли, брать?
Сука… Слышу шаги, и сердце бешено разгоняется.
