Когда мы учились в универе, он преследовал меня с настойчивостью танка, и я от его ухаживаний еле отбилась, не хватало еще опять все по новой начинать.
– Не нужен мне никакой Клим.
Я твердо посмотрела на отца. Если сразу не пресечь его энтузиазм, то через пару недель он уже свадебное платье для меня закажет, а Игнатов-старший поездку в Париж организует.
– Даш, он хороший мальчик, – неожиданно поддержала отца мамуля. – И давно в тебя влюблен. Попробуй к нему присмотреться.
Да что ж такое-то? Почему родители постоянно пытаются вмешаться в мою жизнь? Раньше папа все время за кого-нибудь из сыновей своих знакомых сватал, теперь и мама готова его поддержать.
– Что, хотите побыстрее от меня избавиться? – с иронией посмотрела на родителей, пытаясь сдержать бурлящий внутри гнев. Правда, сделать это оказалось сложно. В душе поднималась тяжелая душная волна, она росла, ширилась, грозя снести все преграды и выплеснуться наружу, и я забеспокоилась. Никогда раньше не испытывала ничего похожего. Казалось, еще немного, и меня просто разорвет от этой странной силы.
И средний палец левой руки неожиданно что-то сжало, так, будто там до сих пор было то самое кольцо, что я видела во сне.
– Дочь, с тобой все хорошо? – забеспокоилась мамуля.
Нет. Со мной все нехорошо. И если я сейчас же не уйду, то наверняка потом об этом пожалею.
– Здесь душно, пойду воздухом подышу.
Я поспешно поднялась из-за стола. Луфи тут же оказался рядом.
– Заодно и собаку выгуляю. Да, Луфяша?
Пес одобрительно гавкнул, преданно глядя мне в глаза.
Родители озабоченно переглянулись, но возражать не стали. Только когда я уже выходила из комнаты, до меня донесся тихий вопрос папы:
– Люда, ты уверена, что с Дашкой все нормально?
– Дай ей время, Стасик. Просто нашей дочери нужно привыкнуть к переменам. Ты же знаешь, какая она ранимая, и как близко к сердцу принимает происходящее вокруг.
Ранимая, как же… Да я ничего и никогда не принимаю близко к сердцу, иначе просто не выжить.
– Что ж, надеюсь, ты права, – с сомнением ответил отец и добавил что-то еще, но я уже вышла из комнаты и не расслышала ничего, кроме упоминания о бабушке.
Странно, что отец про нее заговорил. В последние десять лет, после застольных откровений тети Вали, о бабушке почти не вспоминали. Отец считал, что рассказы о ней плохо влияют на нас с Лизкой, не нравилась ему бурная личная жизнь собственной матушки. Поэтому как-то незаметно в нашей семье разговоры о бабуле попали под гриф «секретно».
