— У нас же не больше восьми вакансий…
— Это уж не твоя забота. Найдем куда деть, — ворчливо отозвался Виктор. — Пусть их нам сначала дадут. — И спросил: — Ты к Фрейману с «горелым делом»?
— С ним.
— Кажется, у тебя с этим делом тоже ремонт…
— Краской пахнет?
— Беспорядком, — с сердцем сказал Сухоруков. — Беспорядком и неразберихой.
— Ты долго здесь пробудешь?
— Часа полтора. Если освобожусь раньше, зайду. Фрейман сейчас тут сидит? — он кивнул в сторону двери.
— По непроверенным данным, здесь.
— Ладно… Обязательно напомни о демобилизованных.
— Хорошо.
Сухоруков направился вдоль коридора, продолжая разыскивать начальство, а я нажал на металлическую ручку двери. В отличие от Петровки, 38, двери здесь открывались без скрипа. Одно удовольствие открывать такие двери.
Печатавший на машинке молодой человек с кубиками в петлицах поспешно вскочил:
— Вы к начальнику?
— Да.
— Товарищ Белецкий?
— Совершенно верно.
— Начальник ждет вас.
Он указал мне на дверь, слегка напоминавшую дверь шкафа, но не такого, как у меня в комнате, мосдревовского, а солидного, уважающего себя шкафа из полированного орехового дерева.
По своей излюбленной привычке Фрейман сидел не за столом, а на столе. Он жевал бутерброд и одновременно делал пометки на страницах какого-то документа. Его шевелюра отливала бронзой.
— Здравия желаю, товарищ начальник!
— И тебе здравия, — сказал Фрейман, соскакивая со стола с легкостью завзятого физкультурника. — Хочешь бутерброд?
Я отказался.
— Ну и зря, — сказал Фрейман. — В старину говорили, что плох тот работник, который не умеет есть.
А старые люди знали, что говорили.
— А у тебя завидный аппетит.
— Не жалуюсь. Но в основном с горя… Такая уж натура. Некоторые с горя пьют, а я ем. Чем больше горе, тем лучше аппетит.
Судя по объему пакета, у Фреймана были крупные неприятности.
Илья, как обычно, шутил, но что-то мне подсказывало, что настроение у него не безоблачное. На людей, мало его знающих, Фрейман производил впечатление беззаботного весельчака, ничего в жизни не принимающего всерьез.
Он действительно стремился казаться таким. Но это была хорошо подогнанная, а возможно, и приросшая к его лицу маска. Как и многие, он был в некотором отношении актером, раз и навсегда избравшим себе в жизни определенную роль. Фрейман выступал в амплуа балагура и души общества.
Бесшумно вошел секретарь, положил на край стола тисненую кожаную папку:
— Почта.
— Спасибо, Сережа.
Когда от вышел, я сказал:
— Ты кажется, учитываешь опыт Шамрая.
