Закрыв на ключ дверь («От соблазна»), он по своей старой привычке оседлал стул и спросил:
— Нашел что-нибудь интересное?
— Да нет, пожалуй, ничего…
— Так…
Илья слез со стула, прошелся по комнате. У него было какое-то странное лицо.
— Значит, ничего интересного? — повторил он и, помявшись, сказал: — А на предсмертную записку Лохтиной не обратил внимания?
Я уставился на Фреймана. Под моим взглядом он покраснел. Вначале щеки его покрылись легким румянцем, потом стали пунцовыми.
— Можешь назвать меня идиотом, но…
— Мы, кажется, оба идиоты, — сказал я.
Илюша был поражен.
— Значит, ты тоже считаешь?… — пробормотал он.
— Тоже. Недаром же мы с тобой в фантазерах ходим…
— Ну и дела, гладиолус, — сказал он, потирая переносицу. — Ну и дела… Удивил ты меня. А я никак не решался сказать тебе об этом: думал, в психиатрическую звонить начнешь.
Фрейман взял в руки второй том дела об убийстве Богоявленского и отыскал в нем записку Лохтиной.
— «Ухожу к тебе, господи, с образом твоим в сердце и с именем сына твоего на устах.
Нет у меня семьи, нет у меня родственников, нет у меня друзей. Только ты, господи, на небе, и сын твой, и перст сына твоего на земле».
Фрейман прочел эти строки тихо, приглушенно, непроизвольно подражая голосу Лохтиной. И передо мной, как живая, встала «святая мать Ольга» — полубезумная озлобленная старуха в грязной юбке и тяжелых сапогах с подковами. Такой я ее впервые увидел, когда приехал в сопровождении Кемберовского в Марьину рощу. Такой я ее запомнил.
Я видел, как Лохтина ела ириски, как она билась в припадке. «Не в ярости твоей, господи, обличай меня! И не во гневе твоем, господи, наказывай меня! Помилуй меня, господи, ибо я немощна! Обратись, господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости твоей. Ибо в смерти нет памятования о тебе…»
«Нет памятования о тебе…» И все-таки она покончила жизнь самоубийством, унеся с собой в могилу разгадку этого преступления.
— Да, — сказал Фрейман, словно читая мои мысли, — Ольга Владимировна сейчас бы здорово нам пригодилась.
Не вовремя решила повеситься, совсем не вовремя. Спасибо, хоть записку оставила…
— А Илиодора не забыла, дважды упомянула.
— Ну как же, «сын божий»!
— В Америке живет?
— Кажется. Спился «сын божий». То ли маркером, то ли вышибалой при кабаке подвизается. Проторговался он на письмах царицы к Распутину[28]. Не в цене этот товар…
Зазвонил телефон. Илья снял трубку и снова повесил ее на рычаг.
— Еще разок дело посмотрим?
— Давай.
