— Что дальше делать будем? В бильярд, конечно, будем играть.
— Шутишь все?
— Какие шутки, Хасан-Али-Вали-Сапоги? Я человек серьезный. И сейчас имею серьезное желание проиграть тебе одну партию в бильярд. Ты это заслужил. Фору дашь?
— Можно, — сказал польщенный Мотылев. — Это можно. Вообще я не против: давай погоняем шарики.
Кемберовский позвонил через полчаса после их ухода.
— Товарищ субинспектор? Докладывает агент третьего разряда Кемберовский. Доставить гражданку Лохтину в Московский уголовный розыск не представляется возможным.
— Уехала?
— Никак нет. Находится дома.
— Так в чем же дело? Вы можете мне толком объяснить?
— Так точно, могу. Гражданка Лохтина померла, руки на себя наложила.
— Самоубийство?
— Так точно. Самоубийство посредством удушения. Во дворе в отхожем месте повесилась.
— Записку какую-нибудь оставила?
— Так точно. Прикажете зачитать?
— Пожалуй, не надо. Приняли меры, чтобы удалить с места происшествия посторонних?
— Так точно. Посторонние удалены.
— Хорошо. Сейчас буду вместе с экспертом.
Фрейман был ошеломлен происшедшим, и в машине он засыпал меня вопросами. Мотылев и медицинский эксперт всю дорогу молчали.
К нашему приезду Лохтину уже успели перенести в ее комнату и уложить на кушетку. Тело прикрыли куском рогожи, из-под которой были видны лишь ноги. Одна нога была в сапоге, другая в дырявом шерстяном носке. В комнате почему-то пахло лекарствами, а на полу валялся перевернутый ночной горшок, о который все спотыкались, но никто, как водится, не догадывался его убрать.
Кемберовский вручил мне предсмертную записку: «Ухожу к тебе, господи, с образом твоим в сердце и с именем сына твоего на устах. Нет у меня семьи, нет у меня родственников, нет у меня друзей. Только ты, господи, на небе, и сын твой, и перст сына твоего на земле. Самоубийство грех. Но не в грехе греховность, а в помыслах. А помыслы мои чисты. Свеча догоревшая гаснет, потому что фитиль кончился и воск растаял. И рада бы гореть, да гореть нечему… Живите, люди, выполняя заветы господа.
И в муке, принятой для господа и сына его, радость есть. И в крике от той муки счастье есть…»
— Бред какой-то, — сказал я Фрейману, читавшему вместе со мной записку.
— Не совсем, гладиолус, не совсем… — покачал он головой. — Кое-что, по-моему, есть…
В конце записки Лохтина распределяла свое скудное имущество среди хозяев и указывала, где ее следует похоронить, если священник «по наущению дьявола не воспрепятствует тому». Больше ни слова.
