— Неприятности?
Илюша промямлил что-то нечленораздельное.
— Дело Богоявленского? — спросил я.
— Оно, проклятое, — подтвердил Фрейман. — Но разговор не для телефона. Приедешь — поговорим. Контрабандистов всех выловил?
— Почти, — сказал я. — Только троих оставил: двух для развода, а одного для тебя, чтобы ты мог свои способности проявить.
— Ты скоро будешь?
— Через полчаса. Никуда не уходи.
— Договорились, — сказал Илюша и повесил трубку
— Что-нибудь случилось? — спросила Вера.
— Нет, ничего.
Ох, недаром мне так не хотелось ехать в командировку!
XX"
"Как впоследствии выяснилось, Медведев не поручал Савельеву принять участие в расследовании убийства Богоявленского.
Федор Алексеевич сделал это по своей инициативе. И случай, на который потом ссылался Савельев, был ни при чем. Какой уж там случай! Просто в старом, опытном криминалисте, который рисовался своей флегматичностью и безразличием, скрывался любопытный мальчишка, задорный и энергичный, переполненный нерастраченными силами и неосуществленными идеями.
Савельев стеснялся этого прыткого юноши и всячески ущемлял его. Но мальчишка был не из тех, кому легко зажать рот и спутать руки. Он любил быть в центре всех событий. И, если его что-либо заинтересовывало, он всегда оказывался в первых рядах, и не зрителей, а самых активных участников происходящего. А убийство в полосе отчуждения железной дороги, сильно отличавшееся от дел, которыми мы обычно занимались, не могло, разумеется, оставить его безучастным. Савельев-скептик вынужден был уступить место Савельеву-энтузиасту.
И Федор Алексеевич исподволь, не привлекая внимания, стал потихоньку работать над делом Богоявленского. Медведев, конечно, об этом знал, но делал вид, что ему ничего не известно: пусть старик покопается, авось что-либо и выкопает.
И Савельев «выкопал»…
Через несколько дней после моего отъезда он позвонил Фрейману и попросил его зайти.
— Совсем забыл старика, Илюшенька, — посетовал он. — А вот старик тебя не забыл, помнит про тебя старик.
Когда Фрейман вошел в его кабинет, Савельев поднялся из-за стола.
Это было высшим знаком благорасположения. Обычно он так себя не утруждал.
— Садись, Илюшенька. Садись, милый.
Как положено, разговор начался со здоровья. Савельев пожаловался на печень (ноет, как дитя малое), на сердце (а какое здоровое было!), позавидовал пенсионерам, которые, по его мнению, только и делают, что занимаются коллекционированием жуков и бабочек, а затем вскользь спросил, как движется дело Богоявленского.
