Мы с Виктором одновременно повернулись в его сторону.
— Зачислили0
— Пока нет, но…
— Подожди, подожди, — сказал Виктор, — Александр Максимович тебя отпустил?
Груздь насупился, и от этого его круглое широкое лицо поразительно стало походить на лицо несправедливо обиженного ребенка.
— Если рассуждать диалектически, — скучно сказал он, — каждый гражданин молодой республики имеет полное революционное право с винтовкой в руках проливать свою алую кровь на полях сражений.
Когда Груздь говорил словами из лозунгов и плакатов, это означало, что его что-то гложет.
Поэтому Виктор отложил в сторону листки протокола и мягко сказал:
— Ты диалектику пока оставь, а лучше скажи, что приключилось?
— Ничего.
— А если по правде, как на исповеди?
— Я неверующий, — вздохнул Груздь и добавил: — Религия — опиум для народа.
— Ясно, — кивнул Виктор. — Ну так что произошло?
Груздь помолчал.
— «Что случилось? Что случилось?» Спор у меня с Александром Максимовичем вышел. Доверчивая он душа…
— Ну и?…
— Ну и хотит меня турнуть…
Груздь, как всегда, сгущал краски.
Нагоняй от Александра Максимовича он получил основательный, но никто его из уголовного розыска выгонять не собирался."
"А произошло следующее. Накануне он и Горев получили задание арестовать на Божедомке одного перекупщика, который, по агентурным данным, был связан с Кошельковым. Выехали они вместе, но у цирка Груздь остановил извозчика и, тронув Горева за плечо, предложил: «Слазь». «Что?» — не понял Горев. «Слазь, — говорю. — Меня Кошелькову не заложишь».
— Так и сказал?! — ахнул Виктор, когда Груздь неохотно поведал эту историю.
— А что? Чего мне со всяким контрреволюционным гадом церемониться? Он нас Кошелькову продает, а я ему в глазки заглядывать буду?
— С чего ты взял?
— Своим революционным нутром чувствую. Он, больше некому.
— Какие у тебя доказательства?
— Чудак человек, — удивился Груздь, — если б доказательства, я бы его прямо на мушку — и никаких разговоров.
Происшествие стало достоянием всего уголовного розыска.
Горева недолюбливали за барственность, ироническую манеру разговора с товарищами, за надменность. Ни для кого не было секретом и то, как он относится или по крайней мере относился к Советской власти. Все это, вместе взятое, не могло не создавать вокруг него атмосферы недоброжелательности. Гореву, правда, никто ничего в глаза не говорил, но за его спиной шушукались, и он это чувствовал. В те дни Горев держался еще более официально, чем обычно.
