Новик[750]), именно эта нота и положила начало Второму Берлинскому кризису, который продолжался вплоть до конца октября 1961 года. Ряд других авторов (С.Я.Лавринов, И.М.Попов[751]) утверждают, что на самом деле в указанный период случился не один, а целых два берлинских кризиса: первый — с конца ноября 1958 до конца декабря 1959 года и, соответственно, второй — с января 1960 до конца января 1962 года. Наконец, по мнению ещё одних авторов (Н.Н.Пла-тошкин, А.Д.Богатуров, В.В.Аверков[752]), напряжённость вокруг Берлина сохранялась все послевоенные годы, поэтому применять сам термин «кризис» к этому почти трёхлетнему периоду давнего противостояния нет никаких оснований.
Кстати, эта точка зрения вполне наглядно явствует из названия докторской диссертации профессора Н.Н.Платошкина «Причины и ход Берлинского кризиса 1953–1961 гг.», которая была блестяще защищена в 2009 году. Точно такая же разноголосица наблюдается и в оценке причин возникновения и главного виновника нового кризиса.
Значительная часть нынешних авторов, например, Л.Н.Нежинский, И. А.Челышев и В.М. Зубок, главную вину за этот кризис возлагают только на Н.С.Хрущёва. А их оппоненты, например Н.Н.Платошкин, говорят о том, что долгоиграющий Берлинский кризис был порождён прежде всего откровенно провокационным поведением бывших «союзников», особенно руководства США[753].
Между тем, как установил Ф.И.Новик[754], уже 8-10 декабря 1958 года на совещании глав всех диппредставительств ФРГ за рубежом была разработана единогласно принятая программа международной изоляции ГДР, названная по имени тогдашнего статс-секретаря МИД «доктриной Хильштейна», хотя на самом деле её разработчиком был глава его политического отдела Вильгельм Греве, который в том же году стал послом в Вашингтоне, а затем с 1962 года в течение почти десяти лет был постпредом ФРГ в штаб-квартире НАТО.
Между тем жёсткий ультимативный характер «ноябрьской ноты», к большому неудовольствию лидеров ГДР, особенно «ястреба» В.
Ульбрихта, был вскоре дезавуирован самим советским руководством, и в январе 1959 года оно дало понять, что больше не настаивает на разрешении «германской проблемы» в первоначально обозначенные сроки. Как считают многие историки, такое поведение Москвы стало прекрасной иллюстрацией новой характерной черты советской дипломатии, которая формировалась под прямым влиянием самого Н.С.
