Я сделал несколько неуверенных шагов вслед за ней, она обернулась, вытерла запястьем нос и хрипло произнесла.
— Но ты все портишь, ты даже ненавидеть не даёшь себя по-человечески, предатель!
Эпилог
Рустам
Говорят, самая длинная ночь в году это ночь зимнего солнцестояния. Я особо не разбирался, когда оно должно было наступить, ведь у меня самая длинная ночь в году была сегодня, когда Есения, развернувшись, сказала, что она даже по-человечески не может нормально меня ненавидеть, потому что я даже всю ненависть умудряюсь испохабить тем, что отдаю все.
И она зашла домой, раздела Матвея, сама переоделась, бросила сумку с вещами прямо в холле, я позвонил тёще.
— Приедьте.
И эти сорок минут, которые ехали до нас мать с отцом Есения, я не знал, что делать, потому что жена снова закрылась и замолчала.
Только когда появилась тёща на пороге, когда я смог убедить Есю отдать Матвея ей, только тогда случилось все в нашей спальне.
За закрытыми дверьми Есения бросалась на меня, лупила кулаками по груди, кричала, что я предатель, изменник, самый ужасный человек на свете.
— Ненавижу,— всхлипывала она, отдёргивая от меня руки и зажимая лицо ладонями. — Ненавижу, ненавижу.
Но лучше пусть она кричит и будет настоящей, чем уйдёт в несознанку и снова замрёт, как муха в янтаре. И когда в обед приехал Тим, то глядя на все, он кусая губы, тихо сказал:
— Она меня тоже бросит.
— Нет, не бросит, — признался я, спустившись на пару минут для того, чтобы принести Есе воды, потому что обвинения, слезы, истерика не прекращались.
— Тим, тебя она не бросит.
Потому что она могла спокойно уйти от меня, но она не могла уйти без Тима. Она могла в любом случае забрать Матвея, но без Тима она не могла уйти. В вопросе прощения её остановило предательство по отношению к собственному ребёнку, который не был ей по крови, но которого она всем сердцем считала своим.
И тёща несколько раз приносила Матвея кормить, хотя молоко у Еси так и не появилось, из-за этого она ещё сильнее психовала, а потом…
Потом у меня сдали нервы.
Я показывал ей записи с камер наблюдения, а она отворачивалась, не хотела ничего ни слышать, ни видеть от меня, и тогда я, плюнув на все, просто прижал её к себе, схватил в охапку, да так, что уж у самого кости затрещали.
Я вцепился в свою жену. Сдавил её руками, и она, словно и, боясь и радуясь этому одновременно вцепилась в меня тоже. Сдавила мне шею в объятиях так, как будто бы собиралась переломить, и хрипела, кричала, скулила, ревела.
